Я закрываю за собой дверь кладовки и усилием воли призываю банши появиться из ниоткуда.
Ожидая, я провожу языком по рассеченной губе, а потом ковыряю ранку ногтем, сосредотачиваясь на боли.
Но банши не появляется.
Солнце светит так ярко, что я задергиваю все шторы в доме. Но в комнате Хейден лампа с диснеевскими принцессами все еще режет мне глаза светом, поэтому я срываю с нее абажур, срываю всех принцесс.
Я ползаю по ковру в гостиной, собирая волосы, которые никто так и не подобрал.
Это кровать Одетты. Она принадлежала Одетте с самого начала. Когда мы были молоды и влюблены друг в друга и еще могли выражать страсть, не чувствуя боли или вины, тогда, до рождения Зоуи, Одетта не раз доказывала мне, что это ее кровать – множеством разных способов. Стеф настояла, чтобы мы купили новый матрас и постельное белье, но это кровать Одетты.
Я сижу на краю кровати со стороны Стеф и открываю ее прикроватный столик, как вор, как грабитель. Я стараюсь ничего тут не сдвинуть. Забытая записная книжка – из тех, что Стеф прячет от меня, блокнот с черновыми набросками сюжетов для новых книг, браслеты и цепочки, которые Стеф так и не распутала после того, как Хейден вдоволь с ними наигралась, скомканные носовые платки, высохшая губная помада без крышки. Я ищу улики, которых нет.
Я закрываю ящик и обвожу взглядом комнату, пытаясь почувствовать что-то другое, не то, что чувствую сейчас. Столь многое произошло в этой спальне, но теперь все словно присыпано пылью. Только я, здесь и сейчас, все сводится к этому. Ни любовь, ни радость, ни боль, ни бурные споры, на которые я растратил свою жизнь, не отменяют того факта, что теперь я здесь – один. А ведь все это казалось таким важным. Жизнь казалась такой важной.
Я сижу, ожидая, когда же она придет, и на мгновение мне кажется, что я замечаю какое-то движение под комодом. Но это не она. Я подхожу к тени, присаживаюсь на корточки, но вижу только пыль.
Затем я слышу звон бьющегося стекла. Я хочу, чтобы они пришли, завершили начатое, вырвали меня из вневременья. Но этого не происходит. Я встаю, спускаюсь в гостиную. Руки болят, кожа на коленях в ссадинах, на лбу синяк. Тут темно, фотографии опять упали с книжной полки.
Я присаживаюсь, босые ноги кровоточат от битого стекла.
Лает пес. У меня болит желудок. Ворота с другой стороны дороги скрипят. Вопят птицы. Кто-то разражается бранью. Опять светло. Я стою у занавески. Никто не приходит. Что-то темное, многоокое, красноглазое смотрит на меня с пустой полки. Я сворачиваюсь на полу калачиком, баюкая свою боль.
Стук-стук… Стук-стук… Стук-стук-стук…
Какой мерзкий звук! Кто-то царапает металлом по стеклу, он сейчас выбьет окно.
– Открой эту чертову дверь, Марк! Я знаю, что ты там.
Я заставляю себя подняться, спина отзывается болью. Вначале я не понимаю, где нахожусь. Из-за задернутых занавесок в окно льется холодный свет, и мне кажется, что я в пещере.
Клара трясет дверную ручку и зовет меня, поэтому я плетусь в прихожую.
Стоит мне едва приоткрыть входную дверь, как Клара протискивается внутрь.
– Боже, какая тут вонь, милый! – Она решительно устремляется в кухню и ставит на стол пакеты с продуктами. – И выглядишь ты дерьмово. Сходи в душ.
– Что ты тут делаешь? – Я приглаживаю ладонью волосы, пытаясь проснуться.
– Мне позвонила твоя жена. Она волновалась. Сказала, что ты уже сутки не берешь трубку. Я тоже пыталась до тебя дозвониться.
– Не беру трубку?
Я даже не знаю, где мой телефон. Наверное, он разрядился.
Клара выходит в гостиную, раздвигает шторы и занавески, распахивает окно, выгоняя вонь. Подойдя и вдохнув свежий вечерний воздух, я понимаю, что она права. Мне нужно в душ.
– Хорошо.
Я беру чистое белье и рубашку в комнате и иду в ванную.
От воды у меня сразу улучшается настроение. Мне кажется, она смывает не только пот. Я вел себя как сумасшедший. Не знаю, почему я так поступил. Зачем пытался остричь Хейден? Стеф была права, отреагировав именно так. И она пыталась связаться со мной – значит, она хочет наладить отношения. Я могу оставить всю эту чушь и опять стать ей хорошим мужем, а Хейден – хорошим отцом.
После короткого стука Клара входит в ванную, забирает мою грязную одежду и опять выходит.
Странно, но я не помню, что мне казалось таким важным пару дней назад. Зачем мне нужно было подбирать мертвых животных, зачем гоняться по городу за призраками? Может быть, эта долгая ночь нужна была моей душе, чтобы я мог взглянуть на все со стороны и побороть свои страхи?