Он хмурится, но мать успокаивающе кладет свою руку на его колено.
- Я помогала другу, - честно отвечаю я, глядя прямо, и абсолютно не страшась грядущего наказания. - Мы искали... - и тут я запинаюсь, не в силах объяснить все за несколько фраз.
- Вы искали клад, - помогает отец.
- Да, а потом, - я хмурюсь, потому что часть из моих воспоминаний словно вырезали.
- А потом ты выпила крови, - твердо произносит отец, но я замираю в ужасе, не в силах поверить, что не ослышалась. - Его крови, - и пристально смотрит на меня, раскачивая свой бокал.
- Нет! - кричу им в лицо. Нет! Я вам не верю! Я просто... Не помню!
Но мать смотрит на меня с такой жалостью во взгляде, что мне приходится остановить безумные крики.
- Да, милая, - с горечью во взгляде говорит она.
Я отступаю назад.
- Не верю! Я найду его и...
Отец нехотя приподнимается с кресла и бросает взгляд, полный извинений, моей матери. Она склоняет голову, словно разрешая действовать отцу.
- Нет, -уже тихо шепчу я.
- Тебе придется поверить, Элайза.
- Я хочу его видеть! - как на духу, вскрикиваю я, а сердце пронзает невиданной силы боль.
- Тебе никто не может запретить, - отец подходит ближе и неожиданно обнимает меня, стирая рукой слезы из моих глаз. - Но теперь ты не совсем человек. Та лихорадка, - запнулся он, - Она сделала тебя другой. Такой, как мы. Мама хотела, чтобы это произошло позже, в осознанном возрасте, но у судьбы, как всегда, другие планы.
Его слова я слышу очень четко, но до меня плохо доходит смысл сказанного. Потому что я думаю о рыжем парне, что еще совсем недавно дергал меня за косички и называл «смелой мисс Хервиг».
- Па, я должна его увидеть.
Отец молчит, поэтому я отстраняюсь, вырываюсь из объятий и кричу, замолотив ручками по стене.
- Должна!
- Тише, Элайза. Ты его увидишь. Обещаю.
Как не удивительно, но отец все-таки выполнил свое обещание.
Я затребовала увидеть несносного мальчишку просто сейчас, не тратя время на уговоры родителей, и они не стали этому препятствовать. Лишь помогли привести себя в порядок и одеться, как подобает леди. Потом приехала карета, и мы молча куда-то покатили. Я нетерпеливо подпрыгивала на сидении, то поглядывая на мимо проносящиеся дома, то утыкалась в обитую бархатом стенку кареты.
Последние пять минут я и вовсе молчала, а родители и не пытались рассказать, кто же я теперь на самом деле. Однако глупо было думать, что я осталась человеком. Я едва слышала редкий стук сердца, а во рту ныли клыки.
Наконец карета остановилась и я выглянула в окно, оторопев.
На меня смотрели могильные кресты и вороны - извечные спутники мертвых.
Я неверяще оглянулась на отца, но он лишь кивнул. А мать опустила взгляд вниз.
Сердце треснуло от жестокого понимания правды.
- Нет, - со стоном прошептала я, удерживая крик отчаяния.
Но отец молча вышел из кареты и подал руку матери. Я же словно приросла к сидению.
А они меня не торопили. Давали время осознать, что я теперь никогда не буду прежней.
Как в тумане я вывалилась из кареты, и отец едва успел подхватить меня на руки. Сил хватало ровно на то, чтобы пустым взглядом смотреть в серое, заполненное почти черными облаками небо.
Смешно. Если бы сейчас была не зима, а осень, то я подумала бы, что небо плачет - на нас налетел вихрь из снежинок.
- Давай, милая, - шепнул отец, следуя за моей матерью, - Ты должна с этим справиться.
- Я не хочу справляться, - мертвым голосом призналась я, - Я хочу, чтобы он жил.
Отец ничего не ответил. И спустя несколько минут он опустил меня на землю.
Словно чувствуя неминуемую беду, я повернулась к отцу и уткнулась в его запорошенное снегом лицо, глотая и слезы, и снег, и жуткий вой, что вдруг родился внутри.
- Ты должна посмотреть, Элайза, - мягко произнесла мать и положила руку на мое плечо.
- Да-а-а, - протяжно подвывая, я подняла голову, однако с глазах отца я увидела горькое сожаление, что убило во мне всякую надежду, за которую я цепко хваталась последние минуты, потому что не хотела смотреть правде в глаза.
А выглядела эта правда совершенно ужасающе - простой камень и горка могильной земли. И имя. Его имя.
«Кайл Лэндон Эррих».
Кайл. Лэндон. Эррих!
Почти не помню, что творилось потом. Кажется, я рыла замерзшую землю внезапно удлинившимися когтями и шипела, отмахиваясь, на отца и на мать. Я хотела вырыть его гроб, чтобы увидеть, удостовериться, что это какая-то глупая шутка, что этот мальчишка еще раз произнесет мое имя. Пусть скажет, что я смешная, нелепая, сумасшедшая! Но я хочу видеть его живые глаза...
А когда я осознала правду, то я завыла. Дико, громко, словно волчица, утратившая своего вожака. Я еще долго сидела на земле, обняв надгробный камень и поглаживая его стертыми в кровь руками.