Он остановился и насмешливо заломил бровь, ожидая, пока я прокашляюсь.
– Госпожа учёная, вы, как неразумное дитя, съели пирог с визигой всухомятку. Он же очень сухой, и его нужно запивать чаем или морсом, – насмешливо произнёс гад, то есть Анарабат, и, облокотившись на кровать, медленно потянул завязки на штанах.
«Нет, я, конечно, понимаю, что этот мужчина хорош собой. Видно, что его мускулатура – следствие образа жизни, а не проведённого в спортзале времени. Но мне-то с чего предоставили честь лицезреть этот образчик тестостерона?!» – судорожно размышляла я, пытаясь прокашляться и осматриваясь в поисках, чем бы запить вставший в горле пирог.
Увидев в приоткрытом шкафчике у окна несколько графинов, я с надеждой подбежала к нему. Не обращая внимания на протестующие возгласы, откупорила самый большой и с вожделением приложилась к горлышку.
– Ёля, стой, это слишком крепко, – выкрикнул Анарабат и, обхватив меня за талию, попытался остановить распитие.
Но было уже поздно! Я сделала несколько глотков и не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из глаз градом полились слёзы, горло обожгло, а в груди всё сжалось от недостатка кислорода. Анарабат меня встряхнул и одним движением разорвал завязки сарафана. Грудной клетке стало свободнее, и я с усилием втянула воздух.
– Вот так! – сказал он, придерживая меня за талию. – Теперь ещё раз вдыхай, но лучше носом, чтобы горло не жгло. – Я, глядя ему в глаза, послушно со свистом вдохнула и шумно выдохнула. – Руки лучше подними вверх, так тебе будет легче.
Не став сопротивляться, я задрала вверх руки, причём в одной из них так и держала графин. Но в этот момент Анарабат притиснул меня ближе и впился в мой рот странным поцелуем. Он по-животному горячим влажным языком облизал мне губы и прошёлся по зубам и нёбу. Я, опешив, возмущённо на него посмотрела. Анарабат же, усмехнувшись, объяснил:
– У тебя на губах остатки вина, и оно продолжало жечься, – сказал и, взглянув на мою задранную вверх руку, потянулся за графином. – Давай-ка я заберу его во избежание.
Привстав на носочки, я подняла графин выше, показывая, что это моё, и отдавать его я не намерена, так как мне в голову пришла мысль: наличие формалина в этом мире сомнительно, и это пойло вполне может его заменить.
Дверь без каких-либо усилий открылась, и в комнату вошли о чём-то бурно спорившие Аханатор с матерью и господином Керром. Правитель, продолжая говорить, повернулся в нашу сторону и ошеломлённо замер. Несколько мгновений он взирал то на меня, то на своего брата, явно не понимая, почему тот раздет, а у меня подняты руки, и в одной из них графин. Но, остановив свой взгляд на разорванных завязках моего сарафана, оскалился, словно хищник, собирающийся кинуться на брата.
Причём его зрачки изменили форму – стали чуть вытянутыми, с красным отливом, и злыми. На моём теле встали дыбом все волоски, а по спине пробежал холодок, чувствуя угрозу. Реакцию правителя отзеркалили и его спутники, только у господина Керра взгляд был не злой, а, скорее, заинтересованный, но тоже какой-то хищный.
Задаваться вопросом по поводу видоизменения зрачков у меня не было времени. Анарабат снова попытался отобрать у меня графин, и мне пришлось уворачиваться. Для меня это пойло сейчас представляло реактив, а их даже в студенческую бытность приходилось выбивать с боем. Некоторые сокурсники норовили захапать всё себе, так как со своей долей обошлись неаккуратно. В попытке отделаться от настойчивого мужчины я отбивалась ногой и, извернувшись, неудачно попала туда, куда не следовало.
– Ой… простите, – воскликнула я, устыдившись, когда Анарабат согнулся пополам.
В распахнутую дверь, с непониманием озираясь, вошла Нона. В одной руке она несла кувшин, а в другой кружку. Я, не став оправдываться, подошла к женщине и, выхватив из её рук наполненный водой сосуд, принялась пить с жадностью. Нона попыталась мне сунуть кружку, но вторая рука у меня была занята графином, и я проигнорировала её, так как прохладная вода наконец-то успокоила обожжённое горло.
– Что тут происходит? – потребовал ответа правитель, обведя всех властным взглядом.