м был небольшим, всего два этажа и чердак, плюс скромный подвал. А вот людей туда набилось много. Я чувствовал жар в каждой комнате, мне было дурно. Все собравшиеся были из разных слоев нашего любимого городка. Все они были дружелюбны друг с другом, улыбались и смеялись, пожимали руки и общались, как ни в чем не бывало. Конечно же, я заранее сообщил Дерренсу о предстоящем событии, и даже предположил, что в этот раз эти психопаты принесут не просто животное в жертву своим демонам. Облава должна была начаться по моему сигналу, поэтому я был весь на взводе: мне предстояло не просто подать знак своим людям, что пора штурмовать дом, но и выжить самому. Все началось ровно в час ночи, как и в первый раз. Пятьдесят сектантов в одном маленьком, неуютном и мрачном домике на отшибе. Все в одной комнате: пустой, с голыми стенами, зажженными свечами по всем углам. Непонятные для любого человека символы и знаки красовались на потолке, полу, лестнице – да где только можно. И проклятый каменный алтарь посреди всего. Вы только вдумайтесь – они умудрились принести в дом жертвенник! И не просто новый, свеженький жертвенник, а забрызганный полностью кровью, хоть и уже давным-давно засохшей. Снова начались шепотки – один, три, десять, тридцать. И мой голос тоже там был, ведь я теперь… точнее - Норберт Гольд – теперь один из них. Пятьдесят голосов, шепчущие призыв существа кровожадного, темного. Нечеловеческого. Пятьдесят один голос во мраке и ужасе, в доме, где заскрипела каждая половица, а по стенам что-то заскреблось. Половина свечей разом затухли, и половина голосов, вместе с моим, перестали шептать. И тогда, прямо за своей спиной, я услышал, как что-то шепчется и ведет жертву. Я был в ужасе, как запуганная овца и не решался повернуть головы. А затем, на еле освещенном алтаре, показалась жертва – и меня пробила такая же дрожь, что при моем первом ритуале, ибо это был человек. И тогда я совершил самую большую глупость в своей жизни – я решил спасти жертву от ее участи. Норберта Гольда больше не было. С пола вскочил, подняв спрятанный пистолет, Майлз Тик – слепой глупец. Я прокричал, что всем им крышка, что правительство знает об их темных делах, и сегодня – последний день, когда они могут добровольно сдаться. Но было уже поздно. Зазубренный длинный кинжал вошел в грудную клетку жертвы, и та вышла из оцепенения, завизжав от боли. Не закричав, а именно завизжав. И я выстрелил. Я ранил сектанта в плечо или прямо в руку – не знаю. Да и это не важно, потому, что этим выстрелом я убил нас всех. У жертвы должны были вытащить сердце и скормить существу – нашему покровителю, нашему благодетелю, но я не дал этого сделать. Свечи затухли, и я ощутил мерзкий запах, растекающийся, словно жидкость, по всему дому. Но в этот раз меня не стошнило. Тьма, словно голодный зверь, сомкнула свои челюсти на всех нас, кто был внутри. Вы когда-нибудь слышали крик пятидесяти человек разом? А я вот слышал. Слышал этот вопль ужаса и отчаяния, этот… кошмар – он навсегда засел у меня в голове. Но дальше было только хуже. Я слышал чье-то скверное дыхание за своей спиной, я бежал через тела сектантов, пробиваясь к выходу сквозь полную тьму и стену криков боли и страха. А затем началась бойня. Хруст костей, разрываемая плоть, чавкающие звуки утоления голода существом из таких недр Тьмы, о которых нормальный человек даже помыслить не может. Пламя свечей плясало хаотично, вспыхивая там, где я бежал. И я видел залитые кровь стены, пол, потолок. Искореженные болью и страхом лица, вырванные органы, висящих под потолком на своих же кишках людей. Вытаращенные глаза, смотрящие на меня с безумием, или вовсе пустые глазницы. Оборванные крики о помощи, которые прерывались ужасающими, душераздирающими завываниями. И все это под гнилой запах и чье-то хриплое дыхание за моей спиной. Я попытался связаться с отрядом снаружи по рации, но ответом мне был лишь пустой эфир. Ничего. Никто меня не слышал. И тогда я начал палить в воздух, стены, бегающих людей, лишь бы звуки выстрелов донеслись до штурмующего отряда, но все было тщетно. И я тоже начал кричать, вопить, что было сил, вместе со всеми. А затем зажегся свет, обычный свет от ламп, и я увидел тот бассейн крови на полу, растерзанные тела, что были раскиданы всюду. Окна, залитые слезами, слюнями, органами и всем, чем только можно. И штурмовики тоже это увидели. Я слышал их крики, их топот. Но не мог повернуться к двери. Потому, что я был спиной к ней, а за мной стояло оно… Свет в комнате для допросов моргнул несколько раз. Каждый раз Майлз Тик выгибался на своем стуле неестественным образом, начав издавать звуки, которое человеческое горло сродни не могло произвести. Лампа замигала чаще, и каждая вспышка сопровождалась нечеловеческими воплями Майлза. - О, господи! Дэвид! Дэвид, за ним кто-то стоит! – камера затряслась, ибо руки оператора в ужасе больше не могли держать прибор в статическом состоянии. - Матерь божья, спаси и сохрани нас всех… - Заткнитесь, Дерринс! Черт побери, Чарльз, что там? Кто за ним?! - Я не знаю, свет слишком часто моргает… О, господь всемогущий! Посмотри на Тика! Что с ним твориться?! Хруст костей, неестественные, сломанные позы и рев Майлза Тика заставил трех людей молиться в голос, даже если они никогда не верили в бога. Искореженное лицо подозреваемого с каждым разом, когда лампочка моргала, становилось все ужаснее и ужаснее, оно трескалось, искажалось, принимало такие формы, от которых Дерринса в конце концов стошнило прямо на пол. А затем все стихло и погрузилось в непроглядный мрак. - Чарльз? Дерринс? Нужно выбираться. - Я не могу открыть чертову дверь. Вспышка. - В смысле «не могу открыть»?! – Бэнгз оттолкнул Дерринса в сторону, начав стучать в двери и крутить ручку, но та не поддавалась. Вспышка. Майлза Тика в комнате уже не было, по крайней мере, Чарльз Муви не видел его в объективе камеры. Вспышка. - Бегите от двери, позади вас кто-то стоит! – голос Муви сорвался на рыдания. – Прямо у вас за спиной! Вспышка. - Тут никого нет, о чем ты городишь, Чарльз! Успокойся! - Да есть же! Есть! О, боже, я же вижу его в камеру! Вспышка. Вопль Дерренса повис в комнате. Сам же человек молниеносно пронесся по комнате, ударившись с влажным хрустом об стену и начав медленно сползать вниз со сломанными костями, оставляя след из крови на сером бетоне. Вспышка. - Дерренс мертв! Оно его убило! – рыдания Чарльза были прерывистыми, резкими, как и схлипы от ужаса происходящего. - Что?! В смысле, он же позади меня… - Бэгз начал поворачиваться, чтобы показать перепуганному и рыдающему Муви, что их коллега все еще рядом с ними, но там уже никого не было. Только что-то во тьме, от вида чего Дэвид Бэнгз заорал, завопил и завизжал, как испуганный ребенок, начав барабанить в дверь и кричать о помощи, а затем рухнул вниз, поливая кровью из шеи пол и дверь, дергаясь в предсмертных судорогах. Вспышка. Чарльз Муви тяжело дышал, постанывая от ужаса. Он дрожал, его била крупная дрожь, дыхание было частым и прерывистым. Сердце колотилось в груди, кровь стучала в ушах, он ничего не слышал. Только чуял прямо позади себя отвратительный запах гниющих на солнце помоев и трупов. И тихий шепот на границе своего рассудка. Дрожащими руками Чарльз пытается удержать камеру, заглядывая в операторский глазок. Вспышка. Майлз Тик смотри в объектив немигающим взглядом. Выкатившиеся из орбит глаза, красные от крови белки и черные, бездонные зрачки. Муви вопит, что есть мочи, но что-то хватает его за плечо тонкими и острыми пальцами, утаскивая в дальний угол. И настает тишина. Лампочка под потолком медленно загорается снова. Лежащий со сломанной шеей на полу Дерринс не двигается. Бэнгз лежит у двери, булькая в горле кровью – последние секунды его жизни проходят в агонии и темноте забвения. Металлический стол в несколько сотен килограммов стоит на одном из своих концов, к камере столешницей. Изуродованный, с торчащими внутренними органами и залитый кровью, Майлз Тик висит и смотрит прямо в камеру – он перевернут и распят. Щелчок магнитофона – кассета записана до конца.