Парень вел ее по темному коридору недолго — через несколько поворотов в мрачном лабиринте мелькнул свет. Дженнифер и Тим вышли в просторное, хорошо протопленное помещение. В правом углу стоял большой камин — в нем с легкостью поместился бы человек в полный рост. Белые стены растрескались; желтые подтеки расползлись по потолку неровными пятнами как раз над длинными вешалками с тлеющими нарядами, что давно потеряли былую красоту и сказочность.
— Почему их никто не расхватал? — кивнула Дженнифер в сторону костюмов для выступлений. — Театр ведь давно стоит заброшенным.
— Актеры поначалу рьяно защищали это место, — пожал плечами Тим. Он вел ее дальше, в левую часть помещения, где были видны сгорбившиеся силуэты подростков, детей и совсем молодых взрослых. Дженнифер едва удержалась от того, чтобы зажать нос: до нее долетел отвратительный запах пота и вонь немытых тел.
— А потом сюда пришли мы, — продолжил Тим. — Тряпье раньше пытались продать, а потом поняли, что бессмысленно. Никому оно не нужно. Зато хотя бы есть, что накинуть в холода.
Дженнифер рассеяно кивнула. Она присела около маленькой черной печки на старый ковер, который указал Тим. По одним только дырам, стертому рисунку и запаху отходов было понятно, что его не на базаре нашли. Девушка поежилась и улыбнулась парню со всей возможной приветливостью:
— Так вы тут живете?
— А есть другие варианты? — Тим, похоже, совсем не разделял ее любви к пустым вежливым разговорам. Парень возился с небольшой кастрюлей, стоявшей на переносной печи, и вскоре подал девушке тарелку аппетитно пахнущего супа. Дженнифер шумно втянула воздух и сглотнула слюну. Оставалось лишь верить, что крысята мыли руки и овощи перед приготовлением своего кулинарного шедевра.
— Надолго к нам? — Тим уселся рядом. Девушка уже сбегала из пансиона — давно, в детстве, когда ее только привезли сюда, маленькую и заплаканную. Крысята тогда жили в старой конюшне на краю города, зарывались на ночь в сено, чтобы спрятаться от холода, а днем воровали и попрошайничали на улицах. Едва Джен узнала о них, она сбежала из пансиона со всем своим скромным имуществом — парой монет и красивыми бантами — но не прошло и нескольких дней, как ее поймали за руку на рынке, когда она, голодная, попыталась стащить яблоко с прилавка.
— Не знаю, — отхлебнула суп Дженнифер. — Я, по правде говоря, не уверена, что ты мне поверишь.
Девушка поведала все. Таить не было смысла: Тим видел ее и в горе, и в болезни; и даже в помешательстве — она была уверена — не отвернулся бы от нее. Парень навострил уши, едва девушка упомянула Жанну, но чем больше рассказывала Дженнифер, тем недоверчивей становилось его лицо. Когда девушка замолчала, повисла тишина.
В свете камина комната казалась пугающей. Длинные извилистые тени лизали стены, танцевали, как черти на пиру в аду. Взгляд сам собой упал на напольное зеркало в углу. Оно покрылось темными пятнами и боязливо выглядывало из-под темного плаща. «Не смотрите же в зеркала и гладь водную, ибо отродье бесовское по ту сторону уволочь может», — эхом пронеслось в голове девушки, и она тяжело сглотнула, отводя взгляд.
— Может, у тебя жар? — Тим придвинулся в Дженнифер и потянулся рукой к ее лбу, но девушка резко, почти грубо, схватила его кисть и нахмурилась.
— Не говори глупостей.
Тим примирительно поднял руки и замолчал. Тишина, прерываемая лишь возгласами играющих в кости подростков, давила.
— А знаешь что? — неожиданно бодро подал голос Тим. — Давай спросим у барона?
Дженнифер скептически изогнула бровь:
— Это у того самого ловеласа, что был во всех странах мира, пировал при дворах королей, пожимал руку ученым мужам и сам щедро одаривал их своими открытиями, которые, «так уж и быть», благородно разрешил им нести в мир от их имени?
Тим расплылся в широкой улыбке и радостно кивнул. «Издевается», — подумала Дженнифер. Как раз в этот момент из темного коридора раздались лязгающие удары метала о камень. Парень кивнул:
— Он всегда возвращается в это время. Потому и вспомнил.
Дженнифер перевела взгляд на зияющий чернотой дверной проем. Лязг приближался. Каждый шаг — скрежет зверского механизма — казался утробным рычанием голодного зверя. Еще мгновенье, и из темноты вынырнул чрезвычайно худой седой старик. Его сморщенная кожа обтянула череп; острые скулы до того выделялись, что в неровном свете огня мужчину легко было принять за ожившего мертвеца. Редкие седые волосы обрамляли лицо призрачным ореолом. В бледных руках, овитых синими венами, старик держал белый сверток потрепанной ткани.