Повисло молчание. Дженнифер посмотрела на старика — тот все также смотрел вдаль, и взгляд его выдавал глубокую печаль и усталость.
— И это все? — подала голос девушка. — Все, что тогда произошло?
Старик снова встрепенулся:
— Нет. Нет… Медиум ведь этот много добрых людей с ума свел. Женщин, конечно, больше, чем мужчин: они ведь существа нежные, ранимые и, как известно, несмышленые, вы уж простите мне мою прямоту. Много историй слышал… много, правда, сам я тогда в больнице лежал. Видел и калек, и хворых, — старик вновь призадумался и, когда молчание уже порядком затянулось, неожиданно оживился. — Историю слышал одну — аж кровь холодит.
Дженнифер придвинулась ближе и навострила уши. Видят боги, ей нужно все, даже бредни старика-фантазера:
— А история вот, какая. Мужик со мной лежал, на соседней койке. Говорили, душевно больной, но как-то неуверенно говорили, по сторонам озираясь. Ну, я его и разговорил. Мужик оказался хорошим, крепким, честным. На хлеб зарабатывал земледелием. Живность держал: коров, свиней, птицу. Детишек у него было восемь, и все живы-здоровы… До хвори, правда — упокойте боги их души. Так вот поведал мне этот мужик, что старший его сын однажды хворост вышел искать — и не вернулся. Мужик этот сначала не волновался: парень крепкий, за себя постоять сумеет, лес знает, но вот когда темнеть начало, а сына нет и нет, засуетился, собрал народ, вышли на поиски. Дело, стоит сказать, было на том, дальнем краю города, где каменные дома тогда еще вытесняли землянки. Сами понимаете, много людей не найдешь, не поднимешь. Рассказать некому. Так вот сколько ни ходили, парня не нашли. Как в воду канул. А ни болот, ни волков, ни зверей других диких, кроме кроликов, в этих лесах не было. Погоревали, пустой гроб через недельку схоронили. Деткам своим в лес заходить запретили. И тут выходит он вечерком как-то, видит — дочь младшенькая к лесу спешит. Он ее окрикнул — а она не слышит. С места сорвался, еле догнал. Трясет ее, кричит на нее, а она не слышит. Посмотрел в глубину леса — так и обомлел. Сынок его старший, первенец ненаглядный, меж деревьев стоит да в лес зазывает. А за ним олень — прямо как дух леса, спаситель из сказок. Тут мужику голову вскружило — он чуть опрометью в лес не бросился. Да глядит внимательно, а кожа-то у сына серая, волосы грязные, одежда порвана… и руки точно сломаны. От виска вниз по шее след запекшейся крови идет. Тут мужик дочку на руки подхватил и побежал домой. А сын его там так и остался. После этого семью его словно проклятье какое постигло. Второй сын пропал, когда в погреб за соленьями полез — только руку серую и видели. Дочь младшая как сквозь землю провалилась, когда дома у печи спала: ее тапочки мужик нашел у зеркала. Одного на чердаке нашла нечистая сила, другого под кровать ночью утащила… Всех не упомнить. Так за месяц и похоронил мужик всех своих детей. Все пропали. Жена его к медиуму тому сходила. Кто ее знает, что там с ней приключилось, да только женщина его после этого сказала, что не может жить с грехом на сердце и в речке утопилась. А после и в городе, там, где его лес обступает, поговаривать начали, что вечерами дети меж деревьев появляются. Зовут прохожих, заманивают. Ты к ним — они дальше в лес. И обещают все что-то, обещают… Каждый свое в этих обещаниях слышит. Что-то такое притягательное, что идут многие глубже и глубже. А потом и сами появляются меж деревьев. Вот мужик и трясся в этой чахлой больнице. Говорил, семья его проклята, и дети его и жена за ним придут. Пришли или нет — не знаю…
Дженнифер тяжело сглотнула. Она живо представила, как серая рука прямиком из ее ночных кошмаров медленно выползает из-под кровати и хватает ее за ногу своими ледяными пальцами. И, что самое ужасное, это могла бы быть рука Жанны. И рука эта тащила бы, тащила ее глубже и глубже под кровать, пока два безобразных желтых глаза горели бы в темноте на изуродованном мертвом лице с хищным оскалом. Дженнифер поежилась: