— Она снова ушла, да? — Дженнифер вцепилась в ее плечо и потянула на себя. Теперь девушка уже не могла скрыть ноток раздражения, неуклонно просачивающихся в ее голос. Небольшая венка проступила на ее тонкой девичьей шее, едва заметно пульсируя.
— Может и ушла, мне то что с того? — огрызнулась Сьюзан и попыталась вырваться из крепкой хватки Дженнифер. — Отпусти!
Джен едва подавила желание зарядить Сьюзан звонкую пощечину. В конце концов, ей всего-навсего тринадцать. «Всего-навсего!» — передразнила себя Дженнифер. — «Я в ее возрасте уже понимала, что к чему».
Сьюзан вначале стушевалась под пристальным взглядом девушки, а затем, восприняв его по-своему, набралась смелости и подтвердила худшие опасения Дженнифер:
— Да ты просто ей завидуешь! — прошипела сквозь зубы Сьюзи, подавшись вперед. — Завидуешь, потому что у нее будет богатый и красивый муж, который увезет ее далеко-далеко! Будет, потому что она красавица. И очень смешная! А у тебя не будет! Потому что ты уродина! Слышишь? У-ро-ди-на! — отчеканила девочка, почти переходя на крик.
— О, — понимающе кивнула Дженнифер, — так мы здесь все находимся, оказывается, по случайному недоразумению? Стоит только чуть-чуть подождать — и красота и смешливость наших матушек восторжествуют над смехотворными обстоятельствами, отцы спешно женятся на них, нас признают наследницами и поселят в личный замок?
Сьюзи глуповато приоткрыла рот после услышанного. Хотелось бы верить, что в этот момент она начала хоть немного понимать суть происходящего. Дженнифер щелкнула пальцами перед носом девчушки, и только после этого ее взгляд приобрел осознанность.
— У нее все будет по-другому, — тихо буркнула девочка и отвернулась.
Конечно, будет.
Вначале Джен подумала, что ей кажется, но нет — тихий звон колокольчика уже доносился до их комнаты. А вскоре послышалось и протяжное: «Подъ-ем! Подъ-ем!». Этот низкий голос принадлежал Корове — пожилой женщине с неизменным глупым выражением лица. Она редко отвечала на вопросы чем-то, кроме неопределенного мычания. Как уж она оказалась здесь, и кто взял на себя ответственность кормить ее на пансионатские деньги, оставалось загадкой. Для Коровы это, конечно, было невообразимой удачей, если она еще была способна хоть что-то понимать. К тому же, жизнь взаперти спасала ее от массы неприятностей, которые могли приключиться с ней хотя бы потому, что у нее, ко всему прочему, росли прекрасные усы…
Дженнифер быстро собрала кудрявые черные волосы в тугой пучок и накинула повседневное серое платье. На самом деле, это прохудившееся тряпье сложно было назвать одеждой. Оно не защищало ни от дождя, ни от холода, а на ощупь казалось грубым и жестким, как мешок. Единственным его предназначением было прикрывать наготу и делать воспитанниц пансиона Мортхольм едва-едва, но все же отличимыми от бездомных. Конечно, у них всех было и настоящее, голубое платье. Но его разрешалось надевать только два раза в год: на Рождество и в день приезда благотворителя пансиона.
Джен с трудом дождалась, когда нерадивая соседка, наконец, приведет себя в порядок, после чего резким движением распахнула дверь. Противный звон колокольчика резанул слух. Ее встретила полутьма каменного подвала с его неизменным холодом и сыростью. Тонкие силуэты девушек в серых платьях — воспитанниц Мортхольма — казалось, легко можно было принять за призраков, что блуждали в руинах полуразрушенного замка. Дженнифер юркнула в их ряд совершенно бесшумно, словно сама была невесомой бестелесной, и опустила глаза в пол.
Узкая каменная лестница вывела их в небольшой обеденный зал на первом этаже. Это было единственное место в пансионе, помимо спальни настоятельницы Мононке, которое должным образом убиралось и отапливалось. Хотя, по правде говоря, от облезлых гобеленов на влажных каменных стенах, дряхлых деревянных столов, что сколотил одноглазый сторож на скорую руку, и мутных стекол в прохудившихся деревянных рамах веяло запустением и увяданием. Помятое ведро у дальней стены ловило дождевые капли, что просачивались сквозь старую крышу. В почти полной тишине, царившей в зале, звук падающих капель заменял привычное всем тиканье часов, лишь иногда заглушаясь потрескиванием поленьев в гигантском камине.