Она безумна. Эта мысль, такая короткая, казалась сейчас неизмеримо пугающей. Все это: заметка в газете, легенды, история одноногого борона — все теперь представлялось плодом ее больного воображения. И ей ведь такое уже говорили, и не один человек. Но она стояла на своем. И теперь она здесь.
Дженнифер задумчиво перевела взгляд на свои тонкие бледные руки. Костяшки пальцев, ее тонкую светлую кожу, испещренную паутиной синих вен, все еще покрывал тонкий слой крови. Не ее крови. На глаза навернулись слезы. Дженнифер прекрасно помнила все. Она помнила, как наносила удары один за другим, как с яростью и остервенением впечатывала кулак в мягкую и податливую плоть, как нечто проминалось, ломалось под ее натиском. А еще она помнила свой триумф. Упоение. Холодную ярость победителя. Мерзкое, темное удовольствие, притаившееся на затворках сознания, с которым она оставляла все новые и новые ссадины на теле Жанны. И только сейчас, в предрассветной полутьме, Дженнифер осмелилась задать себе вопрос, который задать стоило с самого начала: быть может, дело в ней?
Колокол Коровы снова прокатился по коридору. Дженнифер услышала копошение: Сьюзи проснулась — вероятно, уже давно — и неспешно поднималась с кровати. Девушка перевела взгляд на соседку, но та стояла к ней боком и не желала ловить ее взгляд. Холодная отрешенность, собранность, готовность, которые так отчетливо прослеживались в позе и движениях Сьюзи, больно укололи Джен. Что же, может, оно и к лучшему. Может, ей и нужно быть наготове.
Пальцы не слушались. Косы не получились с первого раза: волосы торчали в разные стороны непослушной копной. Дженнифер досадливо поджала губы и резко дернула беззубой расческой — маленький черный клок остался на нескольких облезших зубьях. Кожу головы обдало болью, но в первый раз за жизнь девушка была ей рада. Боль как никогда казалась заслуженной. Ей должно быть больно.
Привычное серое платье легло на еще не зажившую после последнего наказания спину. Этот серый шершавый мешок, по ошибке названный одеждой, тяготил. На Дженнифер словно надели кандалы — и они болтались на ней мертвым грузом, натирали тонкую кожу до крови, бередили старые раны. А она даже не могла их сбросить.
Темный коридор, призраки девушек — все это казалось таким знакомым и чужим одновременно. Мертвенное молчание, ритмичные удары капель о пол — ничего не говорило о том, что вчера в этих стенах произошло… нечто. И только быстрые косые взгляды поникших воспитанниц, праздный, так плохо скрываемый интерес, что мелькал на серых лицах и сразу же исчезал за маской холодного безразличия, напоминал: ничто не забыто. Все случилось на самом деле. Ничего нельзя вернуть.
Когда Дженнифер вошла в обеденный зал, к горлу подступил ком. Людей здесь было так много. И она совсем не знала, как скрыть, куда упрятать эти несчастные ладони, покрытые тонким слоем запекшейся крови. Не знала, почему мисс Мононке отказала ей в просьбе помыть руки в тазу. Не знала, почему она должна проходить через вчерашнюю ночь снова и снова. Дженнифер двинулась вперед, к своему месту, заставила себя смотреть только вперед, не обращать внимания на десятки голов, что провожали ее взглядом. Все уже знали, что произошло. А ей было нечего сказать.
Носок наткнулся на неожиданное препятствие, и Дженнифер прежде, чем успела подумать и осознать происходящее, с грохотом повалилась на пол. Удар вышел несильным, но теперь ее ладони саднило от внезапного холода и боли. В зале воцарилась тишина. Дженнифер знала: на нее смотрят. Изучают сквозь приопущенные веки, бросают быстрые взгляды. Она тяжело вздохнула. Холод каменного пола распространялся дальше, перешел на живот и колени. Ладони жгло: кажется, на них останется несколько кровоточащих царапин. Дженнифер зажмурилась. Так и должно быть. Ей и должно быть больно. Она заслужила эту подножку.
Джен оттолкнулась и медленно, пошатываясь, встала. Она не посмотрела на ближайший стол — просто не хотела знать, кто поставил подножку — и двинулась дальше. Ее привычное место пустовало. Девушки расположились от нее чуть дальше, чем должны были. Их сгорбленные серые фигуры в мешковатых балахонах торчали на лавке бесформенными валунами. Между ними, нетронутая, стояла миска с похлебкой и старая ложка.
Дженнифер села. Ложка с едой сама собой оказалась во рту. Девушка, словно слепая, механически мешала похлебку и меланхолично поглощала одну ложку за другой. Ее взгляд — серый, безразличный — сам по себе остановился на соседнем столе. Именно там Сьюзи уплетала за обе щеки склизкий завтрак, а губы ее беспокойно шептали нечто Жанне. Дженнифер сглотнула. Она перевела взгляд на пропавшую соседку. На ее коже проступили уродливые темные отметины. Синяки и ссадины горели сигнальными маяками. Она казалась спокойной, сдержанной, и ее руки почти не дрожали, когда держали ложку. Но Дженнифер видела: ей больно. И все в зале видели. Как видели кровавые отметины на костяшках пальцев Джен.