– Размечталась. – Он широко зевнул. – Лучше помолись как следует, если хочешь, чтобы мечты сбылись. Как сказал однажды некий несговорчивый педик в Демлашаране – мы живем во времена кровавых бань…
– …и похоже, сегодня банный день. – Эг услышал в ее голосе улыбку, проблеск воспоминаний. – Он ведь так сказал, правда?
– Ага. Маленький засранец умеет быть остроумным, когда хочет.
После этого оба некоторое время молчали, глядя на затянутый пеленой лик небес. Если шаманы правы и действительно по звездам можно читать будущее, то ночь для такого занятия была хреновая.
– Думаешь, с ним все в порядке? – наконец спросила она.
Драконья Погибель задумался над ответом.
– Я думаю, он жив – это точно. Убить Гила было трудной задачкой еще до того, как он начал заниматься всеми этими черными шаманскими штучками. Теперь, сдается мне, его сумеют остановить только Небожители.
– Или двенды?
Он фыркнул:
– Ну, разве что целый долбаный легион. А у придурка Клитрена его вроде не было.
Она несколько мгновений молчала, – возможно, потому, что оба знали, что сейчас произойдет.
– Ты не ответил на мой вопрос, Эг.
Он поморщился, глядя на скрытые звезды.
– Не ответил?
– Нет. Ты сказал, что он жив, но я об этом не спрашивала. Я спросила, думаешь ли ты, что с ним все в порядке.
Эгар вздохнул: она загнала его в угол. Он ничего не сказал, потому что ну…
– Ну и что? – настаивала Арчет.
– Ну и то. – Он бросил попытки разглядеть что-то в небе над головой. Повернулся на бок, спиной к подруге, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Все зависит от того, что для тебя значит это «в порядке», не так ли?
Глава тридцать шестая
Менит Танд
Кларн Шенданак
Илмар Каптал
Махмаль Шанта
Он вернулся в свою каюту на борту «Гибели дракона» и записал эти имена. Потом сидел и смотрел на них, пока чернила высыхали. Он прожил бок о бок с этими людьми почти пять месяцев – с теми, кто решил присоединиться к миссии. Он к ним привык, немного их узнал. С Шантой у них возникло подобие дружбы, с Тандом – осторожное взаимное уважение, и еще Рингил постепенно признавал, что Шенданак – не такой уж самодовольный твердолобый маджакский головорез, каким любил представать перед своими людьми.
Каптал был отвратительным мешком с требухой, но что поделать – нельзя иметь все сразу.
А до этого, еще в Ихельтете, были встречи, бесконечные долбаные встречи, с полным советом организаторов экспедиции, в который, помимо этих четверых, входил еще кое-кто.
Он выписал остальные имена.
Андал Карш
Нетена Грал
Шаб Ньянар
Джаш Орени
Свежие чернила впитались в пергамент и высохли, их цвет сделался таким же, как у предыдущих имен. Рингил наблюдал за высыханием. Снаружи раздавались неразборчивые крики: матросы работали со снастями, убирая паруса, чтобы «Гибель дракона» не унесло далеко от двух других кораблей. Сквозь окна каюты падали яркие, почти прямые лучи полуденного солнца и в них кружились пылинки. По письменному столу, за которым сидел Рингил, разлилось сияние, коснулось уголка пергамента, на котором он писал, и как будто зажгло его.
Он взял список и еще раз внимательно изучил. Подумал о том, что знал из первых рук, о том, что услышал от Арчет и остальных за предшествующий год суеты и подготовки к экспедиции. Сплетни, слухи, моменты неосторожной откровенности и пьяные признания.
Рингил снова перечитал список.
Внутри него постепенно зародилось понимание того, что все эти люди представляют собой трут, собранный в одном и том же месте.
Шанта – обладающий землями, титулом и колоссальным богатством патриарх прибрежного клана, главный морской инженер Империи и председательствующий член Ихельтетской гильдии кораблестроителей. Она, если верить Арчет, успела послужить главным котлом, в котором горькая обида прибрежных жителей на владычество династии Химран булькала уже несколько веков – и, кажется, теперь достигла кипения. Если оно и впрямь так, Шанта с радостью перемешает варево – слишком многих друзей и приятелей он потерял из-за чисток, которые Джирал устраивал на протяжении нескольких лет после восшествия на престол, и с каждой потерей воспоминания морского инженера о близкой дружбе с Акалом Химраном Великим все больше тускнели, исчезали последние признаки номинальной преданности династии. По признанию самого Шанты, возраст был лезвием ножа, на котором он балансировал: с одной стороны, ему не хватало порывистости юнца, чтобы в негодовании броситься вперед и пустить в ход насилие против правителя, которого он теперь ненавидел; с другой – не так уж много лет жизни морской инженер мог потерять, если бы он все же перешел от слов к делу и потерпел неудачу. Он как-то раз мрачно пошутил, сказав Рингилу, что, какую бы неприятную, рассчитанную на долгий срок участь ни придумал для него однажды изобретательный молодой император, престарелое сердце откажет при первом же причинении хотя бы умеренной боли. И он уже давно позаботился о том, чтобы его выросшие дети нашли пристанище в безопасных гаванях внутри имперской иерархии, где, на самом-то деле, было невозможно причинить им серьезный вред, не разрушив фатальным образом всю властную структуру.