Кстати, об акулах…
Танд – работорговец, чья сфера влияния простирается как к северу, так и к югу от границы, словно некое раскатистое коммерческое эхо его смешанной родословной. Его сотворила Либерализация, но он занимался своим делом еще до войны, успел стать значимым игроком с преступными связями в Балдаране, Парашале и Трелейне, уравновешивая риски с большими прибылями, вывозя контрабандой бледную сладострастную плоть тщательно отобранных и похищенных северных девушек через пограничные земли возле Хинериона туда, где их можно было законно продать покупателям-имперцам, от которых не было отбоя. Во время послевоенного экономического спада, когда долговое рабство внезапно опять стало законным на всей территории Лиги, оказалось, что у Танда были все необходимые друзья и деловой опыт, чтобы из значимого игрока сделаться одним из пяти богатейших магнатов работорговли в Империи.
Он получил имперское гражданство по праву крови – его отец был мелким дворянином из Шеншената, – но это было главным образом для удобства. Во время путешествия на север он рассказывал, часто с удивительной ностальгией, о Балдаране и джерджисской глубинке, где вырос, и у Рингила возникло впечатление, что когда-нибудь он снова там поселится. Менит Танд, как часто говорили, имел столько же друзей в Канцелярии Лиги, сколько и при дворе в Ихельтете, а там аристократы из племени коневодов поглядывали на него свысока из-за смешанного происхождения. Он ничего не выигрывал от священной войны на севере, а вот терял очень много. Он мог стать удобным морским якорем для любых переговоров, способных завершить войну, и, если это означало династическую встряску в придачу, что ж, возможно, высокомерные коневоды сами напросились…
Шенданак – как и большинство маджаков, он испытывал легкое презрение к тому, во что превратились эти некогда грозные южные конные кланы, живя в своем роскошном городе у моря. Но это не помешало ему разбогатеть на ненасытной тяге Империи к хорошему лошадиному мясу, а также самому принимать атрибуты упомянутой прибрежной роскоши, когда было удобно. Он был добропорядочным имперским гражданином и научился читать и писать, хотя и не любил много говорить об этом. Он ходил по городу в шелках, держал скромный гарем. Даже отправил своих сыновей в школу. Он владел роскошными домами в Шеншенате и столице, не говоря уже о ранчо, конюшнях и перевалочных пунктах погонщиков по всей обширной внутренней территории, раскинувшейся между имперским столичным городом и перевалом Дхашара, за которым начинались земли маджаков. Поговаривали, что каждая пятая лошадь в Империи носила клеймо Шенданака и что после того, как Акал Великий с ними ознакомился, он отказался ездить на жеребцах любого другого происхождения. Благодаря этому Шенданак теперь имел королевскую хартию, позволявшую ему обеспечивать лошадьми весь имперский кавалерийский корпус.
С этого ракурса он, конечно, не выглядел потенциальным бунтарем.
Но ничто из перечисленного не отражало его суть. Шенданак не унаследовал свое имперское гражданство, как Танд, а купил – это был один из поводов для взаимной неприязни между двумя мужчинами, – но основным мотивом для принятия привилегии обоими был тот же, что стоял за поздним решением Шенданака обучиться грамоте. Чтобы возвыситься в Ихельтете, надо было уметь читать и надо было сделаться его частью. Разбогатевший маджакский торговец лошадьми просто поднял новое знамя, делая то, что требовалось для успеха.
У Рингила было сильное подозрение, что знаменитая дружба с Акалом родилась благодаря все той же пастушьей проницательности по части выгоды. Шенданак сбрасывал шелка, когда ездил верхом, предпочитая традиционную маджакскую одежду придворным одеяниям, мог месяцами жить без своего роскошного дома и гарема благоухающих красавиц, когда отправлялся на север, к перевалу Дхашара. Он гордился этим, не раз рассуждал о том, что крепкие наездницы из степей и простые радости жизни истинного кочевника ему ближе. И это старое накопленное презрение к размякшим южным кланам мелькало в его усмешке, словно выскользнувший из ножен клинок.