Ходили слухи, что после смерти Акала отношения с Джиралом испортились, – возможно, молодой император заметил торгашеский характер связей Шенданака с его отцом; или сам Шенданак, в прошлом – степной разбойник и бандит, привыкший иметь дело с конным воином старой закалки вроде Акала просто не смог смириться с томной утонченностью Джирала, городского мальчика. Как бы то ни было, они друг друга едва терпели, и Гил предположил, что стоит прибрежным кланам сделать маджаку достойное предложение, как он тронет удила, отбросив последние остатки преданности клану Химран.
Между тем его ранчо, конюшни и перевалочные пункты были укомплектованы в основном маджаками – сотнями крепких молодых людей, приехавших из степи в поисках удачи и обязанных клановой преданностью только Шенданаку. Удобная рабочая сила для трудных времен. Вникая в этот расклад, Гил разузнал, что немалое число офицеров имперского кавалерийского корпуса открыто восхищались Шенданаком не только из-за отменных степных лошадей, которых он им привозил, но и из-за того, откуда он был родом, как берег традиции конных племен, которые сами ихельтетцы, в чем не было секрета, утрачивали.
Если бы Джирала Химрана вдруг публично обвинили в том, что он испорченный горожанин, предавший наследие своих предков, конных всадников, Шенданак стал бы прекрасной фигурой, вокруг которой могли собраться все недовольные этим фактом.
Каптал – его легко было списать со счетов, этого дородного человека с двойным подбородком и постоянным брюзжанием по поводу личной безопасности, но Махмаль Шанта и Арчет предупредили, чтобы Гил не позволил себя обмануть, и со временем он убедился в мудрости их слов. Каптал был крайне неприятным типом, выбившимся из низов: он прошел весь путь от трущоб и причалов Ихельтета до устланного перышками гнезда в дворцовом квартале и места при дворе, при этом явно не забросив свои отвратительные уличные манеры. Но, глядя ему в глаза, можно было увидеть, что это не единственное, что он сохранил. В его взгляде было что-то холодное и расчетливое, словно во взгляде ханлиагского осьминога, наблюдающего, как добыча подплывает к его убежищу среди рифов: именно это качество позволяло заниматься услугами по удовлетворению порочных аппетитов и последующим рассудительным шантажом, давшим Капталу возможность закрепиться при дворе; до того – работать в борделях, управлять ими и, наконец, владеть; и еще раньше, в самом начале карьеры, – выцарапать у сутенеров-конкурентов и главарей банд вереницу малолетних уличных шлюх и распределить их по территории. Несмотря на всю свою массивность, он двигался с намеком на грацию уличного бойца, а его одержимость безопасностью выглядела притворством или бзиком – ведь стоило помнить, что Каптал легко мог пересидеть поиски дома, вместе с другими, не пожелавшими отправиться в путь. Его вклад в экспедицию и желание поучаствовать в ней лично – эти вещи лучше всего свидетельствовали о том, что Капталова боязнь риска была большей частью притворной.
И ведь были еще истории, которые шепотом пересказывали друг другу при дворе: о том, как Каптал становился на ноги на улице, сколько он пролил крови, какие жестокости совершал по ходу дела. Рингил был склонен воспринимать это с толикой скепсиса – он слышал, по сути, те же самые жуткие байки про большинство головорезов из портовых трущоб Трелейна, с которыми общался во времена своей тщательным образом растраченной юности. Они по определению были мрачными и темными. Отрезал парню яйца, поджарил и съел; как только у шлюхи показался живот, вскрыл ее от промежности до грудины, вырвал ребенка и послал его, завернутого в окровавленный шелк, жене ее покровителя; сжег дотла дом, полный плачущих золотоволосых сироток, и поссал на пепелище… Ну и так далее. Репутация свирепого типа прилагалась к территории, была практически условием для выживания, если ты хотел преуспеть в этом мире. Даже если на самом деле ты ничего такого не делал, стоило поскорее что-то придумать и повсюду распространить.
Но Гил был также склонен считать – опять же, на примере знакомых головорезов из Лиги, – что дыма без огня не бывает, и какая бы правда ни крылась за этими историями, Каптал был хитрой и злобной силой, с которой приходилось считаться. Иначе нельзя идти тем путем, который он выбрал, и достичь конца путешествия.
И каким сладостно-горьким должен быть этот конец… Столько усилий – и вот он, тупой и неряшливый уличный пес, оказался среди чистокровных изысканных придворных волкодавов, которые его тихо, но от всей души презирали за происхождение – если уж они Танда презирали за кровь с примесью грязи, то как должны были ненавидеть Каптала, в чьих жилах текла сплошная грязь! – и за то, что он непостижимым образом стал намного богаче и влиятельнее своих более благородных сверстников.