Двор может резко перевернуться вверх дном, Джирала стряхнут с трона – Капталу будет наплевать и растереть до той поры, пока он сам в безопасности.
Он, возможно, еще и порадуется, наблюдая, как породистые волкодавы воют где-то там, внизу.
Итак, кто же остался…
Орени и Карш – самые темные из покровителей экспедиции, проведшие удивительно мало времени на совещаниях по ее планированию. Оба, казалось, с радостью доверили принятие решений триумвирату Рингила, Арчет и Шанты. Оба были номинально потомками конных племен – хотя фамилия Орени, с точки зрения Гила, больше намекала на корни где-то на северном побережье, – и оба оказались богачами во втором поколении, имеющими целый ряд деловых интересов. У Каршей, похоже, сложилась давняя традиция службы в кавалерии, и старший из сыновей Андала Карша потерял во время войны бо́льшую часть правой руки по причине дефектного меча – имперские производители оружия приобрели печальную известность из-за этой неудачной партии. Как выяснилось, молодой командир попал в засаду, устроенную Чешуйчатыми, был сбит с лошади, потерял свой фамильный клинок и, схватив меч кого-то из павших, чтобы сплотить своих людей, блокировал удар рептилии-пеона, после чего ему осталось лишь беспомощно наблюдать, как коготь твари рассекает гарду меча и все, что было за нею. Какой-то рядовой – или, может, просто предприимчивый – кавалерист зарубил пеона, забрал парнишку Карша и увез в безопасное место, за что получил медаль и крупное вознаграждение от семьи. Но, как и несколько тысяч товарищей по несчастью, Карш остался инвалидом до конца дней, бесполезным для кавалерии, неспособным уверенно владеть даже придворным мечом. Его правая рука превратилась в уродливую лапу с единственным пальцем.
Другой младший отпрыск семьи Карш погиб в Виселичном Проломе. Рингил совсем не помнил парнишку, ни живым, ни мертвым, но, когда ему представили Андала Карша, изобразил, будто помнит – и гадал по ходу дела, подтолкнула ли его к этому необходимость выбить средства для экспедиции или застарелая боль, которую он увидел в глазах изможденного аристократа в унылом наряде. Карш выглядел аскетом и явно горевал о своих утратах, но, похоже, решил, что сын, погибший под командованием Гила, по крайней мере, пал смертью храбрых. И еще в этом человеке таился гнев на то, каким образом стечение обстоятельств и скупердяйство имперских оружейников искалечили его старшего сына.
Достаточно ли подобного, чтобы склонить чашу весов? Или нужно еще что-то? У Гила сложилось отчетливое впечатление, что Карш – человек умеренных взглядов, умный, открытый новым идеям и новой торговле – он, к примеру, охотно согласился с Махмалем Шантой в том, что Империя может кое-чему научиться у Лиги в области кораблестроения. И он знал о битве при Виселичном Проломе больше, чем большинство имперских граждан в эти дни, – в частности, ему было известно, что это Рингил, дегенерат северянин, а не имперский командир возглавил атаку и закрепил неожиданную победу. Карш пренебрежительно отзывался о фундаментализме, исходящем из Демларашана, но также и об ухудшающемся мире на севере. «Нехватка дальновидности, – тихо пробормотал он, стараясь не приписывать эту слабость кому-то конкретному. – Прискорбная нехватка дальновидности».
Джаш Орени оказался еще тише – настолько, что Гил почти ничего не смог узнать о нем из первых уст. Вместе с Каршем, похоже, он был движущей силой, обустроившей кириатские механические карусели в чайных садах Инвала, и в результате получил – да и продолжал получать по сегодняшний день на самом-то деле – солидную постоянную прибыль. По словам Арчет, до войны Орени и Карш так часто навещали Ан-Монал, что она привыкла их там видеть. Они провели много долгих, залитых солнцем вечеров в беседах с ее отцом и Грашгалом, в основном о потенциальном применении кириатских технологий в повседневной жизни Империи. Арчет предполагала, что были даже разработаны кое-какие важные планы, включая пару амбициозных проектов на ближайшее время, но потом огромные пурпурно-черные плоты Чешуйчатого народа начало прибивать к берегу по всему западному побережью, и все тотчас же пошло прахом.
Он отложил пергамент на стол и застыл, как будто в нескольких чернильных строчках прочитал эпическую историю до самого конца.