— Я не хочу, чтобы он принимал решение, полагаясь только на свои ложные догадки, — продолжала Нилима. — Впрочем, пусть поступает, как хочет. Я могу прожить и одна. Но выше моих сил быть постоянно на подозрении…
— Но, клянусь, он не сказал ничего такого, из чего можно было бы заключить, будто он думает о подобных вещах, — заметил я рассеянно.
— Зато мне он говорил это бессчетное количество раз. — Она прикусила верхнюю губу и, закрыв глаза, задумалась. — Понимаешь, если начистоту, то я не до конца открылась ему. И сделала это для того, чтобы не подогревать еще больше его мнительность. Никакие тяжкие обстоятельства, никакие сложные повороты жизни меня не пугают, я умею бороться с трудностями. Но ложные подозрения… Это… это что-то вроде хирургического ланцета: он не опасен для жизни, но делает нам очень больно. Ты понимаешь меня? Это ужасно унизительно, чувствуешь себя совершенно беспомощной. Раз уж он раскрыл перед тобой свою душу, то и я хочу обо всем сказать прямо. Ты такой же друг мне, как и ему. Во всяком случае, раньше я так считала. Не исчезни ты тогда так внезапно, многое сложилось бы, возможно, совсем по-другому. Ты, конечно, ничего не знаешь — но ведь из-за того, что ты не пришел в тот вечер… Но это особый разговор! Сейчас я о другом. Только прежде хочется спросить: могу ли и я теперь считать тебя своим другом? Могу ли я надеяться на твою помощь?
— Что за вопрос? Конечно, я сделаю для тебя все, что в моих силах, — заверил я поспешно. — Но хотелось бы знать и о том, что произошло после моего отъезда из Дели. Почему вдруг все пошло по-другому? — Я старался говорить спокойным тоном, тщательно подбирая слова, чтобы у Нилимы не сложилось впечатления, будто я испытываю какое-то особенное любопытство. Между тем в памяти моей с мучительной отчетливостью всплыл тот далекий вечер, который я провел, колеся по городу в случайных автобусах, а потом, ночью…
— Нет, сейчас речь не о том, — возразила она. — То дела прошлые, о них поговорим после. С той поры минуло девять лет, мы стали намного старше, и чего только мы не пережили за эти годы… Признаться, когда ты снова появился в нашем доме, я очень была на тебя сердита. Мне даже не хотелось разговаривать с тобой. Да и вчера вечером твой приход разозлил меня, потому что Харбанс пригласил тебя лишь для того, чтобы не пойти в гости к Шукле. Только сегодня утром, когда я стала давать тебе лекарство, мне снова показалось, что мы сможем откровенно поговорить обо всем, как это бывало раньше. Ведь могу же я допустить, что в тот вечер у тебя была серьезная причина не приходить?
— Когда ты расскажешь мне суть дела, я выложу тебе и свою причину.
Я не хотел откладывать этот разговор. Нетерпение мое было так велико, что перед ним пасовал весь мой жизненный опыт, вся моя выдержка, приобретенные за последние девять лет!
— Поговорим и о причине, — согласилась она с прежним равнодушием к предлагаемой мною теме. — Но это после. А сейчас я должна рассказать тебе то, что лежит грузом у меня на душе. Только обещай, что никому не скажешь ни слова! Даже Харбансу! Можешь ты все сохранить в тайне, пока я сама не позволю тебе рассказать об этом ему?
Я молча кивнул головой. В самом деле, мог ли я даже помыслить о том, чтобы обмануть ее доверие? Да и сейчас, не будь на то ее согласия, разве смел бы я писать эти строки?
— Я должна объяснить тебе, из-за чего я осталась на три дня в Париже и как провела там это время…
В моей душе разгорелось любопытство. А в ком из нас оно не разгорится, если представится редкий случай заглянуть в тайники чужой жизни? Разве не живет испокон века в каждом смертном тот озорник-мальчишка, который любит приставить к чужому окну лестницу и с затаенным дыханием наблюдать за незнакомыми людьми: а что они там поделывают, чем занимаются?
— Так вот, из Испании мы прибыли в Париж, а уж оттуда вся труппа должна была возвратиться в Лондон.
Нилима поджала под себя ноги и, склонившись на одну сторону, оперлась о землю ладонью. Приготовившись слушать ее, я тоже сел поудобнее.
— Когда вместе со всеми я приехала на вокзал, у меня еще не было твердого решения остаться…
Порыв ветра бросил на нас облако пыли, песок запорошил лицо. У меня заслезился глаз. Я стал обтирать его ладонью.
Гар-де-Нор — северный парижский вокзал. Поезд, следующий до морской пристани, готов к отправлению. Умадатта лихорадочно пересчитывает своих артистов. Не явились двое — танцовщик-бирманец У Ба Ну и сикх-барабанщик Лакхасингх. Но они отстали от труппы еще в отеле, решив лишний денек побродить по Парижу. Завтра они тоже вернутся в Лондон.