А рядом в ее сознании возникает образ того печального лондонского дома, чьи обитатели словно бы сговорились носить вечный траур по собственной жизни… Что случилось с Харбансом, почему лицо его всегда как бы окутано облаком разочарования? Отчего в последнее время они так ожесточились друг к другу, отчего все их отношения сводятся лишь к обмену короткими, односложными фразами? Если же и происходит долгий разговор, то лишь в одном случае — когда они ссорятся. Две трети дня проходит во взаимном раздражении и ненависти, остальное время отдается безрадостной работе до усталости, до какого-то нелепого самоистязания, потому что им едва удается сводить концы с концами. Но если и выдается порой радостный день, то все равно к радости примешивается какая-то горечь. День и ночь, день и ночь эта холодность друг к другу, этот опостылевший уход за чужими детьми, эта смертельная тоска! Чего же ищут они в такой гнетущей скуке, что хотят создать на этой бесплодной почве? Ее мучает нрав Харбанса, он не переносит ее привычек. И рядом с этим — вынужденная необходимость жить вместе, какой-то порочный круг, из которого нет сил вырваться. Возможно, Харбанс хочет видеть в ней ту же мрачную сдержанность, какой отличается сам, но ведь она, напротив, стремится внести в его жизнь радость в веселье…
Как проклятье, многие годы тяготеет над ними это несносное вращение по одному и тому же кругу. Но почему не может она смелым, решительным усилием вырвать и себя и Харбанса из мертвого кругооборота? Разве не в ее силах обрести свободу и вступить в новый мир, раствориться без остатка среди незнакомых ей людей, в этой чужой стране? А мелодия их жизни не созвучна ли той песне, которая всегда звучит в ее душе? Что обязывает ее вернуться назад к Харбансу? Пусть ее уход и будет вначале болезненным для него ударом, но разве не обернется он позже счастливой своей стороной? А она сама?.. И она сама — какое всепоглощающее чувство свободы, какую легкость почувствует она в своей душе!.. Конечно, остается материальная сторона дела — нелегко прожить одной в чужой стране… Но разве она не может работать?! А ее танцы — разве не дадут они ей средства к существованию?
К тому времени, как она вышла из бара, в ней почти окончательно созрело решение. Нет, она не вернется. Она будет жить одна — свободная, независимая. Она не может больше влачить вместе с Харбансом печальное, сумрачное существование. А свобода поможет ей найти достойное применение ее чувствам, ее любви. Она стряхнет с себя паутину обветшалых обычаев и предрассудков. Она сейчас же, придя в гостиницу, обо всем напишет Харбансу…
Нилима возвращается в отель. Барабанщика Лакхасингха в номере нет. Бирманец-танцовщик У Ба Ну тоже собирается на прогулку. Увидев Нилиму, он замирает от удивления.
— Это ты, Нилима?
— Ну, конечно, я, — отвечает она весело. — Вот, отстала от поезда.
— Как это? Все уехали, а ты отстала от поезда?
— Да, представь, все уехали, а я одна отстала.
— Но как же это?
— Захотела и осталась. Решила пожить еще немного в Париже. Ты куда-то собрался?
— Да. Хочешь, пойдем вместе?
— Если только ты подождешь десять минут, пока я соберусь. Ну, жди, ровно через десять минут я буду готова.
— Да собирайся сколько тебе угодно! Я посижу в холле.
В какой-то лихорадке она приводит себя в порядок. Ей кажется — стоит только вместе с У Ба Ну выйти на парижскую улицу, как сразу начнется совсем новая жизнь… И правда, на душе у нее легко и весело, даже во всем теле какая-то особенная бодрость. О своем намерении немедленно написать обо всем Харбансу она уже забыла. Или, может быть, сознательно заставила себя забыть об этом?..
Несколько часов они проводят в Лувре. Великолепные статуи, памятники былых войн, старинные доспехи и оружие… Роскошные наряды минувших столетий… Как все это прекрасно!..