— Тогда и я навсегда останусь в Париже.
— На самом деле или это только слова?
— На самом деле. Вот попробуй, сама увидишь.
— И будешь делать все, как я велю? Куда прикажу, туда и пойдешь?
— Что прикажешь, то и сделаю.
— Ты совершенный ребенок! — Она легонько шлепает его по руке. — Этим ты мне и нравишься.
Он пытается привлечь ее к себе, но она выскальзывает из его объятии. Ей чудится, что кто-то грубо наступил ногой на самое сокровенное, нежное, что хранится в ее душе…
— Вот что, — говорит она строго, — не позволяй себе подобных вольностей, пока я сама тебе не разрешу.
— Хорошо, без твоего позволения я не притронусь к тебе даже пальцем, — смущенно бормочет он. — Если тебе это не понравилось, я прошу простить меня.
— Нет, прощения просить не нужно, — смягчается она. — Но мне это и вправду не понравилось.
Некоторое время они идут молча, поодаль друг от друга. Оба поскучнели, каждый думает о своем. Наконец она первая нарушает молчание:
— Ты сводишь меня в театр?
— Почему же нет? — отвечает он. — У меня еще много денег.
Когда она снова берет его за руку, он с минуту колеблется, но потом покорно следует за ней.
Поздно вечером, усталые, они возвращаются из театра в отель. У Ба Ну счастлив. Все время, пока они сидели в театре, он держал ее руку в своих ладонях. Барабанщик Лакхасингх тоже вернулся с прогулки. Он удивлен, увидев Нилиму, и озабочен: раньше вся труппа размещалась в трех номерах. Два занимали мужчины, третий — женщины. Теперь у них остался только один номер. Где же будет ночевать Нилима — неужели вместе с ними?
Нилиме не хочется брать отдельный номер. Она боится одиночества, боится грусти, которая так и ждет случая, чтобы снова заползти ей в душу. Не для того же она осталась в Париже, чтобы предаваться печали! Ей теперь радостно, и она хочет всегда испытывать эту радость.
— Что мне делать в отдельном номере? — восклицает она. — Ведь не будем же мы всю ночь спать, правда? Мы посидим на балконе, поговорим, в карты поиграем!
Тут ей вспоминается, как однажды в Дели кто-то предложил ей сыграть в карты и как она тогда возмущалась этим предложением. «В карты? — негодовала она. — Да я и помыслить не могла бы о таком! На мой взгляд, те, кто играет в карты, люди совершенно никчемные и жалкие, мне даже сидеть рядом с ними совестно. Им просто больше заняться нечем!»
Но теперь засаленные, истертые карты, которые достает из кармана сардар, кажутся ей истинным спасением. Вот так всегда смеяться, бродить по улицам, играть в карты и… и… Дальше этого ее мысли не идут. Она не отдает себе отчет в том, что если бы пришлось снять отдельный номер, ей нечем было бы заплатить за него. Ей не хочется думать о том, что таким образом — сидя на балконе, беспечно любуясь ярко освещенными улицами и играя в карты — можно провести одну ночь, но нельзя это делать всегда. Она отгоняет от себя подобные мысли. Она только помнит, что при ней золотые браслеты, которые на первый случай выручат ее. Она вспомнила о них на вокзале, когда подняла чемодан, собираясь на поезд, но потом снова поставила его на место… А кроме браслетов, при ней и ее искусство. Если же и оно не пригодится, тогда… Нет, так далеко она не хочет заглядывать. Она славно провела день. Ей радостно. И эту радость она хочет продлить как можно дольше. Чтобы эта радость длилась, она может даже играть в карты, она готова делать что угодно…
С балкона далеко видны освещенные яркими фонарями и рекламами парижские улицы. Но за этими огнями — закутанное в густой мрак небо. Здесь, в ярком свете, ее собственный мир. А дальше начинается мир Харбанса. Она хочет жить в своем мире, она не хочет идти в его мир…
У Лакхасингха уже слипаются веки. Но он не уходит спать. В его душу закрались недобрые подозрения. Он хочет, чтобы сначала ушли эти двое. Сквозь дрему он даже толком не видит своих карт — вместо короля отдает валета. В глазах У Ба Ну сна нет. Наконец Нилима сама откладывает карты в сторону и говорит:
— Ну, теперь поболтаем!
Сардара беспокоит грядущий день. Ему нужно попасть на поезд, он завтра должен быть в Лондоне, чтобы поскорее получить от Умадатты заработанные деньги. Сардар спрашивает у своих собеседников, едут ли они тоже завтра в Лондон.
— Нет, мы останемся еще на несколько дней, — за себя и за У Ба Ну отвечает Нилима.
Подозрения сардара возрастают. Некоторое время он сидит, молча поглаживая бороду. Потом уходит в комнату и укладывается спать.
У Ба Ну не отрывает глаз от Нилимы, а она — от сияющей радуги уличных огней и от простирающейся за ними темноты. Огненная радуга — ее безопасное убежище. Мрак — это густой лес и прячущийся в нем охотник. Она боится темноты, она не хочет стать ее жертвой. Ей бы сделать этот балкон постоянным своим прибежищем, продлить бы эти мгновения на всю жизнь!..