— Ну, такой анахорет, как ты, конечно, может.
— Это значит, что и ты думаешь обо мне как другие.
— Ну что ж, может быть, в этом и заключается секрет твоего успеха. Тебе во всем везет. А я вот даже редактора своего никак не ублаготворю.
— С чего ты решил, что это плохо? — возражает он. — За двадцать лет работы я перебывал под началом пяти редакторов, и ни один из них ни разу не сказал, что доволен мною.
— Слушай, а не засесть ли нам обоим за фельетоны о своих редакторах?
— Ну, если уж об этом зашла речь, пожалуй, не найдется человека, о котором мне не хотелось бы написать фельетон, — смеясь говорит Гаджанан. — По крайней мере, каждый второй так и просится на перо. Приглядись получше к людям. Все впали в какую-то ничтожную, мелочную суету, все что-то рвут друг у друга. И название этому придумали красивое — «поиски личного счастья». А в чем состоят эти поиски счастья? Девиз простой — всем лги, избегай работы, любыми средствами добывай деньги, жертвуй всем для достижения власти. Эта мораль имеет в своей основе даже целую науку, которую нигде не преподают, но в которой все — великие профессора. И эта наука утверждает — почитай ничтожествами всех, кроме самого себя; никому не доверяй; сам лги в глаза, но громко возмущайся чужой ложью; если при тебе заговорят об истинных ценностях жизни, презрительно пожми плечами и скриви губы; и вообще живи себе спокойно со святым убеждением, что, если хочешь добиться цели, надо быть поближе к сильным мира сего и почаще оставлять в дураках всех прочих, особенно же коллег и сослуживцев. Добивайся от государства всяческой пользы для себя, а в кругу друзей всячески поноси это самое государство. Если имеешь дело с людьми из интеллигентного круга, произноси как можно больше пышных фраз, хвались напропалую своим патриотизмом, а сам мечтай тайком смыться за границу; при этом облекай самые ничтожные свои корысти в форму высоких принципов и прекраснодушной философии. Если изложить все это покороче, то что мы назовем личным счастьем? Прочное положение в обществе!
— Вот не знал, что ты сегодня зол на весь свет, — шучу я. — Похоже, ты давно уже не писал своих рецензий.
Он опять смеется.
— Честно сказать, и не хочется ничего писать. Те, кого я хвалил, стали моими соперниками, кого ругал — смертельными врагами. Вот и все дела…
Он хочет еще что-то сказать, но я спешу распроститься с ним. Однако мне не везет. Не успев сделать и трех шагов, я наталкиваюсь на знакомого мне поэта, пишущего на языке урду. Вернее, сначала, одурманенный винными парами, он пробегает мимо, но затем резко оборачивается и окликает меня:
— Мадхусудан, дорогой, послушай…
Я останавливаюсь. Он приближается ко мне и кладет руки на плечи.
— Знаешь, я тут прочитал одну книжицу на хинди…
— Ну и что же?
— Да там есть одна такая фраза…
— Какая же?
— Там написано, что… Слушай, давай присядем и немного потолкуем. Я хочу, чтобы ты мне хорошенько объяснил…
Мы присаживаемся.
— В той книге сказано, что настоящая наша мать-Индия живет только в деревне…
— Но от меня-то ты чего хочешь?
— Погоди… Я хочу тебя спросить — это что же, мать-Индия постоянно живет в деревне? А в Дели даже и не заезжает — так, что ли?
Я смеюсь.
— Ты не смейся, тут нечему смеяться. Я все думаю: а отчего это мать-Индия живет только в деревне? Ей что — воздух в Дели не нравится, да? А если она даже не бывает в столице, то кто же в ней живет? Мачеха-Индия, да? Вот этот старый раджпут… — Он тычет пальцем в плакат, висящий на стене. — Его мать где живет? Неужели она никогда не напишет своему сыну письмо — дескать, пригласи и меня к себе в Дели? Я сам каждую неделю получаю письма от матери…
Он еще долго бубнит мне свое. А я все смотрю на плакат. Там изображен старый раджпут с белой, словно пена, бородой, рядом с его гордым лицом заманчиво дымится чашка с черным кофе. Ниже надпись: «И этот чудесный кофе, и это прекрасное лицо — оба принадлежат Индии!» Потом я перевожу взгляд на поэта. А разве его красивое, смуглое лицо не принадлежит Индии?..
Стеклянная дверь кафе беспрестанно отворяется и затворяется. Некоторые посетители влетают сюда с видом полицейских агентов, преследующих преступников. Замерев у входа, они внимательно оглядывают собравшихся, потом делают несколько шагов вперед или в сторону и опять шарят взглядом по лицам. Если из-за какого-нибудь столика не встанет знакомая фигура с поднятой в знак приветствия рукой, дело кончается тем, что ищущие разочарованно поворачиваются к двери и исчезают.
В сигаретном дыму, словно музыка, сопровождающая весь этот спектакль, слышится бряканье фарфоровых чашек, звон стаканов, грохот придвигаемых и отодвигаемых стульев. С приходом каждого нового завсегдатая кафе стулья группируются в новом порядке — отсюда их переносят туда, оттуда сюда. Вдруг вы слышите над ухом брошенное небрежно «Вы позволите?», но никто не дожидается ни вашего «да», ни вашего «нет» — вам остается только проводить взглядом только что стоявший рядом стул, который уже уволокли к другому столику. Откуда-то из угла доносится дружный взрыв хохота, где-то звенят подаваемые на стол ножи, вилки и ложки, где-то со звоном падает на пол и разбивается стакан, отчего в бурлящем океане звуков на мгновение — не больше! — воцаряется тишина.