— Вот как!..
Когда мы расстаемся, он с невероятной нежностью пожимает мне руку и воркует:
— Как-нибудь заходите ко мне, я вас очень прошу! Это ведь и ваш журнал, вы помните?
— Да, да, — обещаю я, — непременно как-нибудь загляну.
— Я буду очень, очень рад.
И, поклонившись мне в последний раз, он поправляет манжету на рубашке и исчезает в кафе.
Неподалеку от кафе, возле велосипедной стоянки, я вижу целую компанию писателей, поэтов и критиков. Там идет оживленный художественно-философский диспут об «ощущении момента» и о «моменте ощущения». Поэт Винит, которого все друзья ласково зовут «Малыш», рассуждает о значительности каждого мгновения жизни. Уже усевшийся на свой мотоцикл Браджендра Кханна, опираясь одной ногой о землю, тоже прислушивается к разговору.
— От одного момента до другого мое подсознание проходит через бесконечное множество ступеней ощущения, — разглагольствует Винит. — Да и каждая из этих ступеней содержит я себе неизведанные глубины! Если мне удается в своем произведении раскрыть по-настоящему смысл хоть одной из этих ступеней, я честен и по отношению к себе, и по отношению к атому моменту. Если же в следующий момент я испытывало совершенно иное ощущение, пусть даже оно уводит меня в противоположную сторону, моя профессиональная честность требует, чтобы я выразил себя именно с этой ступени. Когда же мне не удается в своих стихах остаться свободным от постороннего влияния…
Мотоцикл Браджендры Кханны трогается с места.
— Ну, поехал? — спрашивает его кто-то.
— Да, что-то я проголодался, — отвечает Браджендра, и его мотоцикл, обогнув встречного пешехода, стремительно набирает скорость. Винит же долго еще будет стоять на прежнем месте, толкуя о смысле очередного быстро текущего момента жизни.
…И этим снам, которые я видел с открытыми глазами, не суждено было кончиться, никогда… Все так же вспыхивали и угасали электрические туманности над городом, все новые и новые поезда отправлялись со станции Сарай-Рухела, и каждый вечер, измученный бесконечным хождением от одного окна к другому, я в отчаянии ложился в постель, унося в свою ночную бессонницу распаляющие мозг дневные миражи. Они разрастались все обширнее и назойливей, но мне казалось, что им еще далеко до желанной всеобъемлемости и полноты. «Подойди-ка сюда, Мадхусудан! Постой здесь и вглядись хорошенько в эту толпу…» Перебранка теснящихся и толкающихся в автобусе людей; отчаянье парня, которого вместе с его девушкой застали в сомнительных позах около отеля «Мадрас», толпа вокруг них и грубые тычки полицейских; продаваемые перед рестораном «Гэйлорд» миниатюрные гирлянды из мелких цветков жасмина и роз; в страхе улепетывающие от полиции малолетние чистильщики сапог; стоны калек, и инвалидов; потерявшая в толпе ребенка, плачущая навзрыд мать; экипажи с особыми номерами, доставляющие, по желанию клиентов, прямо в гостиницу девиц легкого поведения; шумная демонстрация, провозглашающая лозунг: «Создадим независимый штат Пенджаб!»; вкось и вкривь, как пьяные, пересекающие Коннот-плейс автомобили; возвращающиеся с заводов и фабрик усталые рабочие; спешащие со службы чиновники; мальчишки, торгующие контрабандными товарами; броские газетные шапки и заголовки, конференции и речи, встречи и приветствия, подшивки газет и телетайпные ленты в редакции; художественные выставки, поиски красоты, поиски подлинных жизненных ценностей, поиски национальной самобытности, поиски человека; популярные лекции и мемориальные доклады — шум, гам, тарарам… И в самом деле, можно ли, стоя у окна редакции, хоть что-нибудь понять во всем этом бедламе? Можно ли отсюда по-настоящему вглядеться хотя бы в один из этих тысячеликих людских потоков, хотя бы в одного-единственного человека?
Собирая материал для будущего очерка, мы вдвоем — я и наш редакционный фотограф, — бродили по кварталу Дариба.
Я не раз бывал в этих местах, однако мне и в голову тогда не приходило, что вот эти, самые обыкновенные, дома и переулки могут стать героями газетной статьи. Не вспоминал я прежде и мрачных страниц истории, по привычке торопливо пересекая старую часть города, где некогда солдаты Надир-шаха учинили кровавую резню. Но теперь я был весь, как нацеленная стрела, и мне надлежало примечать мельчайшие подробности жизни выбранного островка столицы. Я достал блокнот. Итак, первое наблюдение: когда свернешь в переулок, по обеим его сторонам открываются глазу пахучие лавочки уличных кондитеров. Второе: в начале торговых рядов нашли свое место и кустари-ювелиры. Третье: по правую руку еще один узенький переулок, по левую — два переулка пошире. Четвертое: ближний из этих двух переулков называется Лоскутный…