И все-таки я невольно прибавил шагу — видимо, душа моя переменилась за эти годы не в такой степени, как сам базар. До поселка Харпхуль я шел в каком-то странном оцепенении. Уж не слышал ли я снова эхо собственных шагов, впитавшееся на долгие годы в эту мостовую, в эти почерневшие стены домов? Или вновь в моем воображении оживали тени головок, выглядывавших некогда из-за решеток? И разве само ушедшее время не тревожит нас порой далекими своими отголосками?
В поселке Харпхуль все шло прежним чередом — жизнь тема тем же вялым, замедленным ходом. Те же лавки, те же лотки, те же люди, лениво бредущие по своим обыденным делам. На углу переулка, ведшего в глубь Мясницкого городка, я увидел толпу, какая частенько собиралась прежде вокруг бродячего фокусника, а то и факира с медведем или обезьяной. Но на этот раз я стал свидетелем своеобразного торга. Посередине толпы зевак, подхватив пальцами края зеленого покрывала, кружилась в танце девочка лет тринадцати — четырнадцати. Она напевала песенку из нового кинофильма:
Кое-кто уже держал в кулаке скудную и жалкую приманку — несколько мокрых от пота монет. Когда девочка приближалась к кому-нибудь из возможных клиентов, тот пытался схватить ее за руку и удержать возле себя. Но хозяин, подыгрывавший танцу на фисгармонии, успевал вовремя сделать ей едва заметный знак глазами, и она, набивая цену, продолжала скользить по кругу.
— Людей ничем не застращать! — сказал мне прохожий в набедренной повязке, когда мы вместе с ним отделились от толпы и прошли несколько шагов рядом. Минуту назад он, как и я, поднявшись на цыпочки, но без интереса смотрел через плечи впереди стоящих зевак на этот замаскированный торг. — Власти у нас мудрые, да только наш брат еще мудрей. Верно я говорю?
Ничего не ответив, я прибавил шагу и свернул в знакомый переулок.
Палатка, в которой прежде продавался бетель, была на старом месте, только в ней сидел теперь другой человек. Так же тянулись рядами лотки с овощами и зеленью. В первую минуту мне даже показалось, будто я никуда и не уезжал, а просто утром ушел, как обычно, на работу и теперь возвращаюсь домой, в свою каморку. Но скоро я заметил, что здесь стало намного больше ничем не занятых людей. Раньше в такое время дня переулок почти совсем вымирал. Правда, сами дома, их окна и двери, сохранили прежний свой облик — только, пожалуй, присущее им всем постоянное выражение усталости и какой-то застарелой досады сделалось еще более ощутимым. По-прежнему с плеском лилась вода из кранов водокачек, слышались те же бранчливые голоса соседей-жильцов, а под ногами чавкала все та же, не просыхающая круглый год, грязь.
Как давние знакомцы, смотрели на меня окна и двери домов, но никого из людей я не узнавал. Вокруг были только чужие лица, словно за эти десять лет старое поколение вымерло без остатка и место его давно уже заняла молодежь… У меня болезненно сжалось сердце, когда я подумал, что, пожалуй, не увижу здесь ни саму тхакураин, ни ее семью; я боялся, что если постучу в ее дверь, навстречу мне выйдет незнакомый человек, который, наверное, и слыхом не слыхал о какой-то Сарасвати, что жила здесь со своим мужем и дочерью… Приблизившись к дому, я прежде всего прочего обратил внимание на прибитую над дверью дощечку. Нижняя ее половина уже исчезла — то ли ее обломили намеренно, то ли она сама истлела и отвалилась. Да и оставшаяся часть едва держалась на изъеденном ржавчиной гвозде. О том, что здесь когда-то значилось имя владельца дома — Ибадата Али, напоминали лишь какие-то бесформенные темные пятна.
На пороге первой комнаты, в которой прежде жили мы с Арвиндом, сидела сгорбленная старуха. Мне захотелось сразу же повернуться и уйти. Но желание снова увидеть забытые стены победило во мне, я подошел к старой женщине и спросил, где теперь живет тот тхакур-сахиб, что занимал это жилье раньше. С минуту она пристально вглядывалась в мое лицо, потом вдруг воскликнула:
— Э, лала, да ведь это ты! Что же, не признал свою бхабхи? — Она с трудом поднялась с порога и по ступенькам сошла на землю.
— Бхабхи! — Что-то дрогнуло у меня в груди. — Что это с тобой? Я ведь и вправду не узнал тебя!