Вечер закончился, и мы уже сидели в такси, но лицо Харбанса по-прежнему пылало каким-то странным багрянцем. Он полулежал на сиденье, устало закрыв глаза.
— В чем дело, Харбанс? — спросил я, положив руку ему на плечо. — Ты что-то захандрил!
— Ничего, так, — ответил он, глянув куда-то в сторону. — Немного нездоровится.
— Устал?
— Не знаю. Я и раньше неважно себя чувствовал…
— Не грипп ли у тебя?
Харбанс тяжело вздохнул и снова закрыл глаза.
— Нет, не грипп.
— Он увел тебя в кабинет именно для того разговора, которого ты избегал?
Харбанс молча кивнул головой.
— Оттого у тебя и такое настроение?
Он промолчал.
— Когда тебя увольняют?
— Скоро, в феврале, — отозвался он и еще дальше откинулся назад.
— А когда нужно начать работу у них?
— Сразу же, как уволюсь.
— И ты против того, чтобы…
— Я вообще не хочу у них работать, — перебил он меня. — Они предлагают большие деньги. В три раза больше, чем я получаю сейчас. Но все это не по мне.
— Ты просто спятил! — вмешалась в разговор Нилима. — Или, может, тебе опять захотелось голодать, как мы голодали в Лондоне? Ведь сам понимаешь, что, если ты останешься хоть месяц без работы, мы не сможем платить ни в садик за Аруна, ни за квартиру?
— О да, конечно! — сердито огрызнулся Харбанс. — Только тебя одну это беспокоит.
— Если бы ты хоть капельку думал о нас, не рассуждал бы так легкомысленно.
— Ну ладно, хватит, — оборвал ее Харбанс. — Помолчи немного. Мне сейчас не до разговоров.
— Могу и молчать, хоть всю жизнь, — проворчала Нилима. — Все равно ты сделаешь так, как тебе самому вздумается. Конечно, станешь ты слушать других! Тебе ничего не стоит погубить жизнь сына, так же как ты погубил мою жизнь!
Харбанс встряхнулся и выпрямился на сиденье. Из внутреннего кармана пиджака он достал два листка и, сворачивая их в трубку, пробурчал:
— Порвать бы их да выкинуть к дьяволу.
— Что это за бумаги? — спросил я.
— Анкеты. Он велел их заполнить.
— Дай-ка сюда. — Нилима почти выхватила бумаги из его рук. — Ты очень хорошо знаешь, что должен заботиться не только о себе, рядом с тобой живут и другие люди. Сейчас ты пьян. Такие дела решаются на трезвую голову.
— Я не пьян. — Чтобы глотнуть свежего воздуха, Харбанс наклонился к окошечку такси. — Я не пью, как ты. И кое-что способен соображать.
— Оно и видно! — досадливо отмахнулась Нилима и, обернувшись ко мне, добавила: — Стоит ему чуточку выпить, тут же раскиснет. Сколько раз говорила, не пей больше одной рюмки.
— Вообще-то, конечно, вино очень крепкое, — примирительно вставил я. — У меня самого голова кружится.
— Тебе тоже надо воздерживаться от вина, — сердито глянув на меня, сказала Нилима. — Вам обоим сразу хмель бросается в голову, начинаете молоть всякий вздор.
Арун безмятежно спал, прижавшись к ее плечу. Только раз он вдруг завозился и захныкал, но скоро опять успокоился. Мы замолчали. Не знаю отчего, перед моим мысленным взором снова и снова вставала та сцена, когда Харбанс послушно, повинуясь воле политического секретаря, вихлялся в танце из стороны в сторону… Мимо нас, как кометы, проносились огни встречных автомобилей. Улица, подобно торопящемуся куда-то гигантскому удаву, извивалась то влево, то вправо. Время от времени я смотрел по сторонам, пытаясь определить, какой дорогой мы едем, но мне это никак не удавалось…
Часть четвертая
Бремя покровительства Нилиме взяла на себя «Делийская обитель искусств».
Радуясь предстоящему выступлению перед столичной публикой, Нилима решила устроить домашний банкет. На него, помимо Сушамы Шривастав и Гаджанана, намечено было пригласить еще двух или трех журналистов, а также политического секретаря с супругой, кое-кого из близких к посольству лиц и, само собой, секретаря «Обители искусств» Джиялала Гупту.