— Ну, тогда скажи сама, в каком слоге нам следует сейчас вести разговор.
— Если я не знаю, о чем мы говорим, что я могу сказать о слоге?
— Неужели ты и вправду не знаешь, о чем сейчас идет речь?
Она едва заметно улыбнулась и чуть наклонилась вперед.
— Ты говоришь это всерьез?
— Совершенно всерьез.
— И у тебя ни в чем нет сомнения? Ведь ты много слышал обо мне…
— Я не сомневаюсь ни в чем. А ты?
— Но разве ты не знал моих мыслей прежде?
— Ну, как бы ни было, разве нет обстоятельств, которые мы должны бы знать более подробно?
— Например, то, как мы намерены строить свою жизнь, где жить, каким образом…
— Да, это правда. Об этом мне и хотелось поговорить с тобой. Я полагала… Я полагала, что ты имеешь в виду нечто другое.
— Что же именно?
— А то, что нам следовало бы ближе узнать друг друга.
— Могу я спросить тебя?
— Конечно. Спрашивай что хочешь.
— Не является ли твой выбор компромиссом, следствием усталости и разочарования?
Она на минуту задумалась, словно стараясь вникнуть в некий глубинный смысл моих слов.
— Если бы это было так, — ответила она наконец, — я не стала бы таиться от тебя. Вообще говоря, в любом случае нельзя до конца узнать человека, даже если долго поживешь с ним, но…
— Но что?
— Но могу сказать одно: всякий раз при встрече с тобой мне кажется, что ты совсем не такой, как другие мужчины… Ни с одним из них я не решилась бы разговаривать так искренне, ничего не тая. А сегодня, как никогда раньше, мне показалось…
— Что показалось?
— Покачалось, будто я говорю с самым близким своим другом…
Бурная волна музыки, взмыв над залитыми светом, нарядными столиками в центре зала, докатилась и до нашего уединенного уголка, пробудив и вспенив мажорными звуками укрывавшую нас темноту. О, как нелегко было ей заглушить звучавший во мне скорбный голос, снова и снова поднимавшийся откуда-то изнутри! Что это было? Ужели воскресло в моей душе давно забытое, подавленное в самом зародыше чувство?
Но печальная эта песнь все слабей сопротивлялась неистовому, страстному музыкальному разливу, все глубже тонула в нем. В новом напеве я слышал правду вечно обновляющейся жизни, в старом звучала губительная фальшь. Нет, я больше не был доверчивым и незрелым юнцом, так легко поддающимся обману. Десять лет неузнаваемо переменили меня — мой разум, мой трезвый взгляд на мир, а превыше всего непринужденность и прямота Сушамы были надежной крепостью, в которой я мог укрыться от посягательств лжи. Теперь-то я знал, как глупо и смешно мечтать о безоблачном, беспредельном счастье. От былых заблуждений меня надежно оберегал живший теперь во мне многоопытный, видавший виды журналист — всякий раз, как в душе начинался разброд, он крепко брал меня за руку и выводил на верную дорогу…
— И все-таки скажи мне прямо, что сейчас у тебя на сердце? — решительно спросила Сушама.
— У меня? — Я улыбнулся, с удовольствием ощущая в себе присутствие этого незримого, во мудрого, многознающего друга и наставника. — То, что у меня на сердце, нельзя выразить словами.
В ее глазах я вдруг уловил какое-то странное выражение, и оно надолго приковало мой взгляд к ее лицу. Дыхание ее заметно успокоилось. Облизав языком пересохшие губы, она поднесла к ним чашку и пристально посмотрела на меня.
— Тебе не кажется, что теперь мы должны уйти отсюда?
— Куда же?
— Ко мне. Здесь я не могу сказать то, ради чего пришла сюда. А у тебя, кстати, будет случай увидеть мою комнату. Ты не спешишь?
— Конечно, нет! Но отчего же ты не пригласила меня раньше? Кофе мы могли бы выпить и у тебя.
— Кофе от нас не уйдет. У меня отличная кофеварка!
— Для меня гораздо важней то, что ты приготовишь его своими руками.
Она от души расхохоталась. У нее были мелкие белые зубки — блестящие и острые, словно наточенные на оселке.
— Какие старые слова! — воскликнула она. — И как их всегда приятно слышать! Но ведь их говорят все мужчины на свете, ты знаешь это?
— Почему ты вдруг решила, что я не такой, как асе мужчины на свете?
— Не знаю. Просто мне так показалось.
— Только и всего?
Она снова весело рассмеялась. Я подозвал официанта и потребовал счет.
Комната ее находилась на втором этаже здания Консикьюшн-хаус. Впрочем, рядом с этим довольно просторным помещением была и другая, маленькая, комнатушка. Все предметы, составлявшие убранство ее жилья, и все ее личные вещи были чистые, с иголочки новенькие, и были расставлены или разложены с несомненным вкусом.