— Вот вам, матушка, обещанная шерсть, — говорил он матери Нилимы. — Здесь двенадцать унций, это по заказу Шуклы и Сародж, для теплых носков. Если не хватит — пожалуйста, не стесняйтесь, скажите мне, я еще принесу. В военном магазине шерсть намного дешевле, а у меня там отличное знакомство, один майор. Отчего же мне не купить для вас? Всегда, матушка, к вашим услугам! Ну, счастливо оставаться, а я побежал! — И он исчезал.
В те дни Дживан Бхаргав был особенно задумчив и печален. Мне показалось, что виной тому была Шукла. Возможно, ей не нравился тот робкий, растерянный взгляд, каким он подолгу смотрел на нее, сидя за столиком кафе. Свое неудовольствие она уже не раз высказывала совершенно открыто: когда Бхаргав, по своему обыкновению вполголоса, за чем-нибудь обращался к ней, она резко, не дослушав, обрывала его и тут же весело заговаривала с кем-нибудь из нас. А если мы уходили из кафе, чтобы прогуляться по Коннот-плейс, Шукла нарочно устраивала так, чтобы ей не идти по улице рядом с Бхаргавом.
— Пожалуйста, зайдемте вон в тот магазин, — говорила она мне или Шивамохану. — Пусть они все идут вперед.
Обескураженный Бхаргав, должно быть, думал, что мы намеренно, из тайного недоброжелательства к нему, задерживаемся вместе с Шуклой, и он, потупившись, молча уходил вперед. Постепенно отделившись от всех, Бхаргав одиноко брел по краю тротуара. Обычно из этого затруднительного положения выводила его Нилима; пробравшись вслед за ним сквозь уличную толчею, она хлопала его по плечу и спрашивала:
— Что это с тобой, Бхаргав? Опиума, что ли, накурился?
Бхаргав испуганно вздрагивал, потом заливался до ушей стыдливым румянцем.
— Нет, ничего, — бормотал он с виноватой улыбкой, — просто я задумался.
— Нашел место задумываться! — упрекала его Нилима. — И в кафе тоже сидишь весь вечер бука букой, не пошутить, не посмеешься. Что ты за человек такой, не знаю!
К тому времени мы догоняли их, и Шукла громко, словно желая подзадорить Бхаргава, хвалилась:
— Поглядите-ка, диди, какая милая ленточка! Это Шивамохан мне подарил.
Но Бхаргав, даже не глянув в ее сторону, снова быстрыми шагами уходил вперед.
— Бедный Бхаргав! — со смехом говорила Нилима. — Эта противная девчонка нарочно мучает его!
— Почему это? Как я его мучаю? — возражала Шукла с невинной гримаской, притворяясь, что не видит во всем этом ничего особенного. — И вообще, что мне за интерес кого-то мучить?
— Но ты ведь прекрасно знаешь, каждое твое слово заставляет его страдать.
— Ну, если кому-то нравится страдать, так пусть и страдает. При чем тут я?
С этими словами Шукла капризно отделялась от всей компании и тоже шла одна. На некоторое время все замолкали.
— Не могу понять Шуклу, — пожаловалась мне однажды Нилима. — Или ты прямо откажи Бхаргаву, или уж разговаривай с ним по-человечески. Что поделаешь, он такой чувствительный — из-за каждой ее глупой выходки готов заплакать. И совсем ничего теперь не пишет. Из-за этой капризной девчонки вся его абстрактная живопись пошла прахом.
— Но ведь они уже помолвлены? — как бы между прочим заметил я.
— Какая там помолвка! Так, одни разговоры. Бхаргав намекнул об этом мне, я передала Шукле. Она была не против помолвки, но только потому, что в то время к Бхаргаву хорошо относился Харбанс. А как только наш художник попал к нему в немилость, так и Шукла стала нос воротить. Видишь ли, все дело в том… — Она замялась на мгновенье, словно ища подходящие слова, потом продолжала: — Все дело в Харбансе. Ведь Шукла под его сильным влиянием. Своей лаской он вскружил ей голову, она возомнила о себе бог знает что, других же теперь ни во что не ставит. Я говорила Харбансу, что так можно жизнь ей испортить, а он только бранится. Так что если Шукла и выйдет замуж, то разве что за человека, которого выберет сам Харбанс. Скажи он ей: «Живи всю жизнь одна», она так и останется старой девой.
Мне вспомнились слова, сказанные однажды Сурджитом: «По-моему, эта девушка помешана на своем зяте. Он для нее идеал. Полюби он завтра голубей, она их дома разводить начнет!»
— Но люди много говорят об этом, — возразил я Нилиме. — Все считают, что Шукла и Бхаргав скоро поженятся.