Но я уже поднялся с кресла, не желая упускать удобный случай ретироваться.
Харбанс долго уговаривал меня не уходить, — видимо, у него многое накипело на душе. Однако я твердо стоял на своем. В конце концов Харбанс накинул халат и пошел проводить меня до автобусной остановки. Все время, пока мы ждали автобуса, он уговаривал меня не исчезать надолго. Когда автобус поравнялся с «Воротами Индии», мне почему-то вспомнились туманные фразы Харбанса о каких-то его отношениях с мисс Шривастав, и я жалел, что не расспросил его о них подробней. Я был настолько поглощен своими собственными переживаниями, что забыл о профессиональных, журналистских интересах…
Но теперь, когда ради новой встречи с Харбансом я решил пожертвовать обедом в Клубе журналистов, мое любопытство к предстоящему разговору пробудилось с новой силой и на этот раз уже по иной причине. Что же он хотел тогда сказать о мисс Шривастав? С тех пор я успел познакомиться с ней и даже переброситься несколькими фразами в Клубе журналистов. Несмотря на некоторую — я бы сказал, излишнюю —. смуглость лица, она была очень привлекательна. В ее неторопливой, размеренной походке и в манере говорить чувствовалась твердая, выработанная годами уверенность в себе. Когда, засунув руки в карманы своего жакета и чуть откинувшись всем телом назад, она весело смеялась, вам и в самом деле начинало казаться, что ей вообще не свойственны такие чувства, как робость, неловкость или стеснение. В любом обществе она сразу же становилась своим человеком. Чем ближе я узнавал ее, тем более вздорным и несправедливым представлялось мне все, что говорил о ней Харбанс. И по дороге в Дефенс-колони, трясясь в юрком редакционном фургоне, я в который уже раз пытался угадать: что же скрывалось за этими туманными его суждениями?
Когда я входил во двор, резкий порыв ветра словно пронизал меня насквозь, я даже задрожал от холода. На крытой веранде горел свет, но в доме было неожиданно тихо. Поднявшись по ступенькам, я постучал в дверь. Через минуту на пороге появился их слуга Банке и провел меня в дом. В гостиной, прежде всех других, я увидел Нилиму — она сидела на диване, уткнувшись в журнал. Рядом в кресле, широко расставив ноги, располагался Харбанс, лениво листавший какую-то книгу. Их сынишка Арун, завладев палочкой, с помощью которой Нилима подводила себе глаза сурьмой, сидел на полу и выводил на листе бумаги какие-то каракули. Молчание этих троих людей делало комнату похожей на театр, в котором разыгрывалась заключительная немая сцена, и мое появление здесь словно нарушало весь ее замысел. Я нерешительно топтался на пороге. Нилима бросила на меня быстрый взгляд и снова уткнулась в журнал. Харбанс тоже не двинулся с места и только опустил вниз руку, державшую книгу. Арун вообще не обратил на меня ни малейшего внимания и продолжал рисовать.
— Я вижу, вы состязаетесь, кто кого перемолчит? — пошутил я, опускаясь на диван рядом с Нилимой.
— Ты очень поздно пришел, — тихо откликнулся Харбанс.
Мы все — теперь уже вчетвером — еще с минуту помолчали. Судя по одежде, Нилима и Арун куда-то собрались пойти. Наше общее молчание казалось мне нелепым и невыносимым.
— Вы куда-то хотели пойти? — снова нарушил я томительную тишину. — Наверное, я пришел не вовремя.
— Почему это? — слабо возразил Харбанс. — Я же сам пригласил тебя.
— Это верно, но… вы так упорно молчите, что…
— Ничего подобного. Мы ждали тебя.
— Но вы все-таки собирались куда-то пойти?
— Лично я никуда не собираюсь. Может быть, она хочет уйти?
Харбанс сделал такой упор на слова «может быть», что Нилима вдруг побагровела от негодования, отбросила в сторону журнал и с присущей ей кошачьей гибкостью поднялась.
— Да, я ухожу, — резко сказала она. — Аруна тоже беру с собой. Это к тебе пришел друг, вот ты и посиди с ним, поговори.
Еще в первый свой приход к ним я почувствовал в обращении Нилимы со мной скрытый холодок. За ее обычной учтивостью и мягкой манерой речи мне чудилось что-то показное; казалось, вся ее благовоспитанность была лишь бездушным искусством, постигнутым ею за границей. В глазах ее то и дело проступало жестокое, отчужденное выражение, которое она старалась завуалировать преувеличенной сердечностью тона. Видимо, Нилима еще не забыла, как девять лет назад, пообещав прийти к ней, я так и не пришел. Но можно ли держать в памяти столь давние обиды?
— Если вы все должны куда-то уйти, идите, — предложил я. — У нас, в Клубе журналистов, намечается общий ужин, так что не надо нарушать из-за меня свои планы.