— А твоя жена? Разве она не приехала?
— У нее в Париже дела, пришлось задержаться, — сбивчиво объясняет он. — Она приедет завтра, ночным поездом.
— Уж не бросила ли она тебя? Говори правду! — с усмешкой допытывается хозяйка. — А ты без нее такой беспомощный, ну точно как брошенное дитя.
— Она приедет завтра, — настойчиво повторяет он, спеша отделаться от дальнейших расспросов, и поднимается в свою комнату. Но в душе его царит смятение. Он не может ни читать, ни спокойно сидеть на месте, ни спать. И очень скоро он снова уходит из дому. К «мамочке». Он давно не бывал у нее. Миссис Чаола и ее дочь не понравились Нилиме. После ее приезда добрые отношения с ними разладились. Но теперь, предупредив миссис Чаолу по телефону, он идет к ним. Эй-Би-Си как раз приготовила свежий пудинг по какому-то новому рецепту. Она выглядит намного лучше прежнего и ведет себя абсолютно нормально. Харбанс долго сидит у них, охотно поддерживая разговор. Даже выражение глаз Эй-Би-Си стало совсем другим. Миссис Чаола рассказывает, что в последние три месяца дочь перестала метаться, кричать и плакать. Бала беседует с Харбансом тепло и дружелюбно. В ее речах сквозит такая подкупающая наивность, что он готов провести здесь хоть всю ночь. Бала без конца расспрашивает его о Нилиме. Узнав, что Нилима должна была вернуться, но почему-то не приехала, Бала вздрагивает.
— Почему? — с неподдельным ужасом спрашивает она. — Почему твоя жена не приехала?
— Что я могу сказать? — отвечает Харбанс. — Вот приедет, и узнаем.
— Когда же она приедет?
— Завтра, вечерним поездом.
— Ты пойдешь встречать ее?
Он кивает головой. Она с минуту молчит. Потом восклицает:
— Удивительно!
— Что удивительно? — в беспокойстве спрашивает он.
— Да то, что она осталась там одна и даже не прислала тебе письма.
— Завтра все будет известно, — говорит он печально.
Этот короткий диалог окончательно выбивает его из колеи, и, почувствовав, что он не в силах усидеть на месте, он неожиданно начинает прощаться с хозяевами…
— Тебе не холодно? — внезапно прервав рассказ, спросил меня Харбанс. Это, наверно, потому, что в продолжение его рассказа я несколько раз громко чихнул. Голову клонила книзу свинцовая тяжесть, в руках растекалась противная слабость. У меня явно был жар.
— Нет, ничего, — поспешно ответил я. — Немного продуло в дороге, потому и расчихался. Не обращай внимания. Я вообще легко схватываю насморк.
— Хочешь, дам аспирин или еще что-нибудь?
— Нет, спасибо, пока не надо. Ты продолжай.
— Ляг и опусти голову на подушку.
— Не беспокойся, все в порядке. Пожалуйста, продолжай.
Я поплотней закутался в одеяло, положил голову на подушку. Харбанс поджал под себя ноги и стряхнул с сигареты пепел.
— Итак, на другой день ты пошел на вокзал встретить ее? — напомнил я.
Кончик сигареты вспыхнул во мраке и померк.
— Да, я пришел туда задолго до прибытия поезда, — продолжал Харбанс.
— Ну? И что же?
В темноте перед моими главами простерлись вдаль от перрона сверкающие полюсы рельсов. Теперь у меня болел даже позвоночник. Я подсунул под спину руку.
Вокзал Паддингтон. Поезд опаздывает уже на полчаса. Харбанс беспокойно вышагивает по платформе — от одного ее конца до другого и обратно. Его замерзшие руки засунуты в карманы пальто. Кроваво-красные огни светофоров смотрят на него сердито. В свете сигнальных огней рельсы кажутся бронзовыми, они совсем как раскаленные прутья, прожигающие грудь темноты. Вокзал почти пуст, жизнь едва теплится в нем. Поодаль стоит какой-то человек с короткой сигарой во рту, еще дальше — женщина, прячущая лицо в шарф, из-за которого видны лишь ее нос да глаза. Из вокзального бара доносится пьяный хохот… Мужчина с сигарой время от времени поглядывает на свои часы и при этом недовольно кривит рот.