Харбанс не знает, о чем говорить дальше, и он молчит.
После паузы Бала спрашивает:
— А почему ты так сказал?
— Да просто так.
— Но все же — почему?
— Просто так, без особых причин.
— Я надоедаю тебе разговором?
— Нет.
— Наверно, ты все еще думаешь о своей жене?
— Нет… То есть да… Пожалуй…
— Она обязана была сегодня приехать. Даже по лицу видно, что ты очень огорчился.
— Да нет… Впрочем, может быть… Ты, наверно, права.
— Я не доставлю тебе заботы с моим провожанием.
— Ты пойдешь домой одна?
— Отчего бы и нет? Ведь я и пришла одна. Пожалуй, напротив, — это мне следует проводить тебя. Ты такой печальный!
— Ты пойдешь со мной? Но ведь ты поздно вернешься домой?
— Мама знает, что я с тобой, и не станет беспокоиться.
У подножия холма они выходят из автобуса. Бала провожает его до самой вершины. В нескольких метрах от дома она останавливается.
— Если я зайду к тебе, — говорит она, — то будет совсем поздно. Пожалуй, лучше вернуться.
— Как хочешь, — отвечает Харбанс, не зная, чем закончить разговор. — Ты и вправду слишком поздно вернешься домой.
Она мгновение медлит. Потом засовывает руки в карманы пальто и произносит:
— Ну, иди и усни покрепче. Не надо быть таким печальным.
Он, как ребенок, послушно кивает головой. Перед тем как уйти, Бала говорит:
— Послушай, не могу ли я чем-нибудь помочь тебе?
— Нет, спасибо. Сейчас я лягу спать. А завтра опять пойду на вокзал.
Он старается говорить непринужденным тоном, но голос у него срывается.
— Вот и хорошо! — ласково говорит она. — Иди и усни покрепче.
Бала тихонько гладит рукав его пальто.
— Так спокойной ночи!
Он поднимается по тропинке к дому. Бала, сделав несколько шагов вниз по склону, вдруг замирает на месте, но потом снова продолжает спускаться. Он трогает дверной колокольчик. Ему открывает хозяйка.
— Ну, приехали?
— Да. — Ему хочется проскользнуть мимо хозяйки, ничего ей не объясняя.
— Погоди, а разве твоя жена не приехала?
— Нет.
— Но ты же ходил встречать ее!
— Я и иду с вокзала.
— Я смотрела в окно и думала, что вы идете вместо с женой.
— Нет, она не приехала. Со мной была мисс Чаола. Она провожала меня.
— Вот оно что! И твоя жена не сообщила, когда приедет?
— Видимо, она приедет завтра.
— Но ты не знаешь точно?
— Нет.
Поднявшись по лестнице, он входит в свою комнату и устало опускается в кресло. Он изо всех сил крепится, он пытается сдержать слезы, но не может совладать с собой. Он прячет лицо в ладони.
Так он сидит довольно долго. Потом внизу слышатся чьи-то шаги. У него замирает сердце. Неужели Нилима? Нет, это не ее шаги. Так ходит хозяйка. Согнутым пальцем она стучит в дверь. Поспешно отерев глаза ладонью, он отпирает.
— Тебе телеграмма, — говорит хозяйка.
Он берет листок из ее рук. Хозяйка стоит и ждет. Вскрыв телеграмму, он прочитывает ее. Там сказано: «Немедленно вышли билет на самолет и десять фунтов стерлингов. Нилима». Ниже — адрес парижского отеля. Хозяйка спрашивает:
— От жены телеграмма?
Он кивает головой.
— Когда же она приедет?
— Наверно, завтра.
— Опять «наверно»? А ты-то здесь льешь по ней слезы!
— Извините, у меня болит голова.
Ему хочется захлопнуть за ней дверь.
— Ох, молю бога, чтобы она завтра непременно приехала. Ты совсем плох!
Хозяйка уходит. Он запирает дверь.
— Ну, и что же было дальше? — спросил я тихо. От внутреннего жара у меня сами собой закрывались глаза, невыносимо пыла поясница. Но я не хотел говорить об этом Харбансу, чтобы не перебивать его.
— Так о чем я? Да, о деньгах. В тот день у меня оставалось всего три фунта стерлингов, если не считать мелочи. Попросить взаймы у «мамочки» я не решался — и без того был должен ей немалую сумму. Эти три фунта я и выслал Нилиме телеграфом, а на бланке приписал: «Во что бы то ни стало выезжай вечерним поездом». В ту ночь я снова ждал ее на вокзальном перроне. Но она снова не приехала… Я вернулся домой. Хозяйка опять принялась донимать меня расспросами. Тут я потерял всякую власть над собой. Уж не помню, чего я ей такого наговорил, но она вдруг поджала губы и ушла. Я поднялся к себе в комнату, вынес на балкон стул и сел там, так и не включив света…
Ночь не дождливая, но пронизывающе сырая. Все вокруг в пелене тумана — точно как в тот день, когда он уезжал из Дели. Низкое, застланное свинцовыми тучами, тяжелое небо. Чешуйки инея колют тело, будто булавки. Огромный мир подступил к самым глазам. Вокруг бесконечный простор вселенной, а здесь лишь узкая площадка балкона. И гулко стучащее сердце. И остановившееся время.