— Да, знала.
— И все-таки могла так думать?
— Если думала, значит, могла.
— Нилам!
Он насильно обнимает ее, прижимаясь холодными губами к таким же холодным ее губам. Ему кажется, что в его объятиях ледяное изваяние.
— Ты могла покинуть меня и жить от меня вдалеке?
Глаза у нее закрыты.
— Думала, что смогу.
— Но почему? Почему ты думала так?
— Потому что хотела жить без тебя. Ты сам знаешь, между нами встало что-то такое, что обоих нас раздражает. Мы оба пытались устранить это «что-то», но безуспешно.
— Сейчас я не хочу об этом слышать. Не время говорить об этом в половине третьего ночи. Делай себе поскорее кофе. Пора в постель. Все разговоры оставим на утро…
Его губы, скользнув по щеке и виску Нилимы, касаются ее шеи.
— Вот-вот, я знала, что только за это ты меня и любишь. Только из-за этого ты нуждаешься во мне. — Она отстраняет шею от его губ.
— Только из-за этого, говоришь? — Голос его наливается гневом.
— Ты же сам сказал — пора в постель!
— Как ты несправедлива ко мне!
— Я! Я несправедлива к тебе?
— Ты и в самом деле не можешь понять меня.
— Я не могу понять тебя?
— Ладно, пей кофе. Поговорим завтра.
— Иди, ложись. Я выпью кофе и тоже лягу.
Он снова обнимает ее. Вода в кофейнике закипает.
Некоторое время спустя, уже лежа в постели рядом с Нилимой, он, полумертвый от пережитого, спрашивает:
— Почему ты сегодня такая… будто вся изо льда?
Она беспокойно двигается в постели.
— Откуда мне знать!
— Прежде ты не была так холодна ко мне. Почему?
— Тебе это лучше известно.
Подсунув ей под шею руку, он поворачивает к себе ее лицо.
— Сави!
Тело Нилимы напрягается, цепенеет, веки ее упрямо смыкаются.
— Сави! Почему ты хотела бросить меня?
Нилима открывает глаза. В них затаенная скорбь.
— Мне хотелось найти в себе силы остаться там. Но я не осталась. Значит, не смогла.
— Но почему ты думала об этом?
Лед вдруг начинает таять. Оцепенение уходит из тела Нилимы. Губы ее начинают дрожать, на глазах выступают слезы. Она плачет, громко всхлипывая, и прячет лицо у него на груди.
— Банс, я не могу бросить тебя, не могу жить без тебя…
Харбанс гладит и гладит ее по спине. Она все плотнее прижимается к нему.
— Ну, так почему же ты думала об этом?
— Ты вынудил меня…
— Я?
— Кто же еще? Если бы я сама хотела уйти от тебя, разве приехала бы из Индии сюда, в такую даль? Вспомни, как ты на следующий же день после нашей свадьбы всячески давал мне почувствовать, что вовсе не нуждаешься во мне. И мне стало казаться, будто и вправду ты мучаешься только из-за меня. Не будь меня, ты…
— Не надо, молчи! Я не хочу ничего об этом слышать.
— Я и молчала, Банс, я всегда молчала! Если бы не твоя отчаянная телеграмма, я не вернулась бы. Это ты опять позвал меня. Знаешь, о чем я думала все эти дни: без меня ты будешь счастлив, будешь спокойно заниматься делами. Может быть, Бала или кто-нибудь другой станет приходить к тебе. От таких мыслей мне было и покойно на душе, и в то же время больно. Я ревновала тебя ко всем. Я представляла, как ты будешь говорить с ними обо мне, о том, как ты несчастлив со мной…
— Ты ненормальная!
Он гладит ее по голове, словно желая этим отогнать от нее недобрые мысли.
— Правда, я совсем с ума сошла! — Она еще тесней прижимается к нему. — Я сошла с ума еще до этой поездки. Нет, это началось еще в Дели, до твоего отъезда. И теперь, по дороге из Мадрида, я все время думала — каким бы ты был счастливым, уйди я с твоего пути. Я, только я помеха тебе во всем! Не будет меня, и прекратятся твои мучения. Ты найдешь свое счастье с кем-нибудь другим… С какой-нибудь хорошей девушкой вроде Балы или Шуклы…
— Ну, что это ты болтаешь? — Тело Нилимы в его объятиях снова напрягается. — Зачем ты сейчас упомянула Шуклу? Тебе не стыдно говорить так о родной сестре? Да, я люблю ее, но… но… как любил бы свою дочь…
— Нет, я знаю, Банс, я все знаю! — В каком-то внезапном порыве она стискивает его в объятиях. — Ты не нашел во мне женщину, которую смог бы полюбить всем сердцем. Оттого ты так мечешься… Ты не хочешь говорить о другой женщине, ты не хочешь любить другую, но я знаю, ты стремишься к чему-то такому, чего не обрел во мне. Вот почему ты всегда так печален, так легко раздражаешься, вот почему тебе нейдет на ум твоя работа. Всем сердцем я сочувствую тебе. Я знаю, в тебе живут высокие идеалы, но они рушатся из-за меня. А я ничего не могу поделать, ничем не могу помочь. Мне не дано изменить себя. Ведь во мне тоже живет нечто такое, что я люблю в себе и от чего не в силах отказаться. Ты сам разжег во мне это пламя. А теперь, когда это пламя целиком завладело моей душой, ты хочешь, чтобы по собственной воле я освободилась от него! Нет, я не могу это сделать! Ты сам указал мне путь, и я так далеко по нему ушла, что мне уже нельзя вернуться — ни по твоему приказу, ни даже ради твоего счастья. И я рассудила так: если я смогу жить вдали от тебя, это будет высшим благом для нас обоих…