Тело Харбанса разочарованно обмякает. Рука его невольно отстраняется от волос Нилимы, которые он только что ласково гладил. А она торопится высказать все до конца:
— Вот почему я решила остаться в Париже. Там я изучила бы европейские танцы и навсегда затерялась бы в водовороте парижской жизни… Но потом мне стало казаться, что у меня не хватит духу так поступить, что я не смогу жить без тебя…
— Это значит, что до сих пор ты так и не сумела меня понять, — тихо произносит Харбанс. — Как могло прийти тебе в голову, что мне хочется освободиться от тебя? То, к чему я стремлюсь, есть нечто совсем другое…
— Но я не понимала, чего ты хочешь, — спешит выговориться Нилима. — Я знала одно — во мне нет того, к чему ты стремишься. Ты всегда грустен, и это мне не по сердцу. Я хочу видеть тебя счастливым, потому что мне и самой хочется счастья. Не в моем характере грустить и печалиться, и мне тяжело видеть рядом с собой человека, который постоянно чем-то удручен…
— Значит, ты все-таки рассчитывала остаться в Париже и начать там новую жизнь без меня? — перебивает ее Харбанс. Ему опять приходит на ум тот артист-бирманец. Не хотят ли запутать его в сетях лживых речей?
Нилима молчит, думая о чем-то своем. Потом продолжает:
— Я должна рассказать тебе все. Там, в Париже, мне думалось: отчего бы не попытаться найти какой-нибудь способ покончить с зависимостью от тебя? Во всем, даже… даже в любви. Ты уже знаешь, наверно, что в Париже остался еще один артист из нашей труппы. Так вот… Это я заставила его остаться.
Харбанс настораживается.
— Хочешь, я расскажу тебе все-все по порядку? — спрашивает Нилима.
— Надеюсь, ты ничего не пропустишь? — откликается Харбанс.
— Ну вот, я уже сказала тебе, что сама заставила этого человека остаться со мной. Он во всех отношениях заурядная личность. Когда ты увидишь его, то, пожалуй, даже удивишься, что я имела дело с таким тупицей. Он и в самом деле ужасно глуп, тут нет сомнений. Но меня привлекли в нем его искренность и простота. Он с покорностью раба кидался исполнять любое мое желание. И мне это очень, очень нравилось. Я думала: вот кто ценит меня по-настоящему!..
— Так, значит, ты с ним…
Харбанс начинает нервно покусывать губы.
— Я же обещала рассказать тебе все и ни в чем не погрешить против истины. — Нилима подпирает голову ладонями, она говорит как обвиняемая на допросе. — Мне хотелось попробовать освободиться от тебя и самой обрести свободу. Я решила тебе изменить, чтобы эта измена стала поводом для нашего отчуждения. Но я не смогла это сделать.
Силы ее слабеют, она ищет поддержки и снова пытается спрятать лицо на груди Харбанса. Но не находит желанной опоры — Харбанс резко поднимается и садится в постели.
— Почему ты ушел? — спрашивает она. — Ты не веришь мне?
— Нет, просто так, — отвечает он, — продолжай.
— Кажется, ты мне не веришь…
— Тебе только кажется! Ну, продолжай же.
— Я уже все сказала. Мы гуляли с ним — по Лувру, по набережной Сены… Мне хотелось забыться, я искала какого-то опьянения. Но я не была вольна над собой, я это чувствовала. При всем желании я ничего не могла с собой поделать. И вот, когда он наконец поверил, что настало время получить от меня то, на что он надеялся, я отстранила его от себя. Тогда-то я и дала тебе телеграмму, в которой просила выслать мне билет на самолет и десять фунтов стерлингов, хотя и знала, что у тебя нет таких денег. Мне нужно было знать, насколько ты нуждаешься во мне, готов ли ты ради меня выдержать такое неожиданное испытание. Когда пришел твой перевод — три фунта, у меня дрогнуло сердце. Я решила не возвращаться к тебе. Но какая-то сила заставила меня немедленно отправиться в аэропорт. Даже оказалось свободным место в самолете, будто кто-то заранее позаботился о моем возвращении к тебе. Когда я поднялась по трапу в самолет и заняла свое кресло, мне окончательно стало ясно, что расстаться с тобой и жить от тебя вдали я не в силах… Банс, ляг, пожалуйста. Не нужно сидеть. Мне это не нравится…
Но он не ложится, напротив — совсем вылезает из постели. От холода зубы его выбивают противную дрожь.