Рене Маори помрачнел: – Это мое авторское право. По-вашему они были грубыми животными? Тогда как же они придумали Бога? Я вовсе не имею в виду их поэтичность, но галлюцинациями-то они точно страдали.
Пал Палыч зашелся хриплым смехом:
– Тонкое наблюдение, – заметил он, отдышавшись. – Бедные утонченные шизофреники, отягощенные моралью. Ну да бог с вами... И язык так себе. Не слишком выразителен. Хотя, с другой стороны, грамотно и ладно. Немного высокопарно, кое-где я бы посоветовал перейти на обыкновенный человеческий язык – это более впечатляет. А то все декларации какие-то, лозунги. Но, это всего лишь часть вашего... э... произведения. И написана она якобы, от лица литературного героя. Давайте сразу договоримся, что ваш литературный герой – графоман. И, к тому же, лицемер. Вы вот здесь сами пишете что: “...я решился на крайнее – оправдать Каина, сделать его самого жертвой. Сказать людям: “он хороший”, а про себя подумать: “... и вовсе нет”. Потом меня резануло вот что, здесь вы пишите, что “рассказ просится на страницы журнала “Наука и религия”. Вам не кажется, что это как-то несовременно? Кто сейчас может помнить о таком журнале?
Это было написано пятнадцать лет назад. – Сколько же вам сейчас? – Тридцать два. – Вот-вот, так мне и показалось, что начало какое-то незрелое. И чем ближе к концу, тем сильнее меняется стиль. Можно даже подумать, что это писали несколько человек. Коллективное творчество. Хотите кофе? – Я хочу курить, – мрачно ответил Маори. – Я страшно хочу курить. – Ну, курите, – милостиво разрешил редактор. – Так вот, – продолжал Маори, затянувшись, – тут-то все и началось. – Что началось? – насторожился Пал Палыч, чувствуя себя уже не редактором, а психиатром. Это с ним часто случалось во время разбора продуктов жизнедеятельности некоторых творцов. Во всяком случае, не реже двух раз в сутки. И услышанный тревожный сигнал, прозвучавший из уст автора, подействовал как треск стартового пистолета. Пал Палыч вдруг забыл о своей печени. – Что началось? – У меня украли рукопись. – Какую? – Вот эту самую. – Как украли? Вот же она, на столе лежит. А... понимаю... плагиат? – Какой, к дьяволу, плагиат. Эту самую и украли. Я потом по черновикам восстанавливал. Проснулся утром, а этих листков как не было в природе. Я метался, метался по комнате и вдруг за шкафом обнаружил какую-то древность. – Простите? – Какую-то древнюю рукопись, очень плохо сохранившуюся. И текст размытый, и даже будто бы в огне побывала. Я разозлился и ее тоже включил в свой текст.
Пал Палыч перелистал рукопись: – Здесь все отпечатано на современной машинке, – возразил он. – Причем на одной и той же, заметьте. Шрифт одинаковый.
Маори укоризненно посмотрел на него: – Естественно. Современный перевод, если хотите. Не мог же я... – он протянул редактору стопку твердых желтоватых страниц, – не мог же я приложить вот это. – И могу честно сказать, вот это писал не я, но перевод на современный язык мой. – И с какого же языка? – С архаичного. Мне показалось, что это тоже такой древний перевод, но вот язык оригинала назвать не могу. Этот мрак я раскапывал два месяца, и не найдя нигде имени автора, взял грех на душу и внес этот текст в свою повесть без изменений.
Пал Палыч брезгливо развернул желтые, будто пропитанные маслом, страницы, на которых нечитабельно толпились какие-то значки и закорючки, местами съеденные коричневыми пятнами. – Лучше перевод, – Маори подтолкнул свои листки.
“Сновидения обманны. Они застают нас врасплох и лгут, и заставляют верить в невозможное и заставляют надеяться. Сны – дьявольское искушение. Но я спрашиваю, я кричу во весь голос, почему Бог позволяет врагу овладевать нашей душой в состоянии слабости, когда тело недвижно и разум спит? Марта... Марта... Я видел ее во сне. Она шла по цветущему полю, и трава гнулась под ее босыми ногами. И она не боялась идти босиком, словно не знала, что это грех. Яркие лучи освещали ее волосы, казавшиеся золотыми, но она не боялась идти с непокрытой головой, словно не знала, что это грех, и я верил, что волосы ее – золотые, как у девы Марии, хотя помнил, что она темноволоса. И я закричал: – Марта вернулась! Марта вернулась!
Но, она прошла мимо, не услышав и не увидев меня. – Марта!
Я – Олаф Иоганнес, лежу в своей темной каморке с низким потолком. Вокруг лишь глубокая ночь и тишина. Скоро, скоро за мной придут. Я вижу, как их пальцы тянутся к моему горлу. И я знаю: то, что было вчерашней ночью, – предупреждение, – охота началась.
Вчера, лишь только я склонил усталую голову, задув огарок свечи, лишь только коснулся моих глаз сон, как новое испытание отметило мою несчастную жизнь. Ужасный звук коснулся моего слуха – где-то в саду визжала собака. Сначала это было только повизгивание, потом оно перешло в вой, полный беспредельной тоски. И вдруг все смолкло. Я схватил свой плащ, которым укрывался с незапамятных времен и, скрыв лицо капюшоном, выглянул за дверь. Было тихо.