— Ты снова пришел за мной, — прошептала я.
— Как и всегда, — обнял Майкл сильнее. — Я всегда найду тебя. Парадокс в том, что ты не сбегаешь, Стейси. Ты уходишь гордо и смело, оставляя после себя запах опасности и желания завоевать твое сердце.
— Ты не сможешь этого сделать.
— Но я есть там, а для тебя это высшая степень любви, — вдохнул он запах моих волос. — Прости меня.
Вагон был пуст, не считая нас двоих, и мы говорили. Майкл был прав, приятно поговорить с человеком, который не осудит тебя. Теперь я особенно остро ощущала движения его пальцев скользящих по моей коже. Майкл был так близко, что я не чувствовала ничего, кроме тепла его тела. Я открыла веки, но сильно их не поднимала. Я лишь наблюдала за нашими руками. Желание. Я хотела чувствовала снова вкус его губ. Хотела знать, какие в этот момент они на вкус.
— Насчет того, что произошло, — начала я.
— Ты насчет того, чтобы я держался от тебя подальше? — обнял меня Майкл, смотря в глаза.
— Нет, насчет Долорес.
— А как насчет держаться подальше?
— Я рада, что ты здесь.
И как только я сказала это, то поняла, что это действительно было правдой. Я не говорила это из-за кого-то, а только ради себя. Я говорила это, потому что этот мужчина не просто отец моего ребенка, а тот, кто занимает часть моего сердца, и теперь совсем нежданно пришла тишина. Я словно быстро постарела и без разговоров с собственной душой ранее начала ее понимать. Чувства — феномен. Я заметила, что чем больше мы говорили, тем меньше я думала о сексе. Тем чаще вспоминала о существовании собственной души, забывала о гормонах и физиологии.
Глава 7
— Нет ничего лучше утреннего кофе, — сказала я, проснувшись рядом с Майклом.
— Сейчас четыре часа дня, — засмеялся он, целуя мою ладонь.
— Нет ничего лучше утреннего кофе в четыре часа дня.
Ночью мы доехали до конечной станции, а потом обратно. После, гуляли по Нью-Йорку и разговаривали. Боже, мы столько разговаривали, и столько смеялись. У меня такое чувство, что я любила Майкла, даже когда не знала. Я знаю, что мы оба ушли, но лично я так хотела вернуться. Все это время я любила лишь единственного человека. Пусть были и другие, но я ни с кем так не смеялась. Ни с кем не чувствовала столько всего одновременно. Ни за кем не хотела наблюдать и не хотела, чтобы кто-то другой на меня смотрел. Не хотела, чтобы другие успокаивали. Не хотела, чтобы они держали или даже разбивали мне сердце. Всю жизнь все было против меня, и я тратила ее попусту со столькими людьми. А потом появился Майкл, и день за днем он собирал меня по крупицам заново. Мы любили и лишь насмехались друг с друга, наблюдая за глупыми попытками полюбить кого-то другого. Что бы я не делала, все это время во мне был лишь единственный человек.
— Знаешь, вчера я поняла кое-что, — смотрела я на Майкла. — Я вдруг поняла, что безумно рада, что ты есть у Эстель. Я знаю, что ты ее отец, но не у всех он есть, и, наверное, это глупо...
— Прости меня за мой кретинизм, — прервал он мой дурацкий лепет. — Я понимаю, что простить трудно, но попытайся, Эс. Просто попробуй. Я вел себя, как дурак, лишь потому, что боялся, а после потому, что думал, что мы так или иначе будем вместе. — Майкл легко дотронулся к моим губам, все еще не отводя взгляд. — И я тоже рад, что ты есть у нее.
— А теперь заткнись и просто дай мне поспать, — снова закрыла я глаза с улыбкой на лице.
— Ты теряешь время, а вместе с ним важные моменты жизни.
— Наслаждаясь сном?
— Именно. И чем раньше ты признаешься в этом, тем раньше поймешь, что это неизбежность жизни, а не слабость.
— Ага, — встаю я с постели, пока Майкл наблюдает за мной с улыбкой на лице. — Ты гребаный узурпатор.
— Я не забирал у тебя власть, — кричит он мне вдогонку, когда я направляюсь в кухню.
Я поставила варить смесь для Эстель и, открыв холодильник, уставилась на банку сока, словно в ней были все ответы на интересующие меня вопросы. Я слышала, как Майкл говорит что-то нашей дочери, а затем и услышала шаги его босых ног по полу.
Я иногда так быстро говорила, а порой молчала несколько дней подряд. Но Майкл был тем, кто понимал и мою болтовню, и мое молчание. Он смеялся, когда я смеялась, особенно когда мой смех становился истерическим из-за собственных шуток, которые на самом деле были невероятно глупы. Но из этого всего, что было в моей жизни, сильнее меня смешили лишь попытки полюбить кого-то другого, кроме него. Лучшим в мире был совершенно не его одеколон или улыбка, которая заставляла мое сердце трепетать. И не то, что он знал о моем предпочтении в розах и лошадях. И даже не то, что моя дочь будет похожа на своего отца. Лучшим в мире был именно Майкл, без всех дополнений и привилегий, которыми я пыталась оправдать то, что чувствую.