– Что?
– Открой дверь…
Фредди послушно открыл дверь. Снизу до него по-прежнему долетал гул голосов, теперь более далеких, однако можно было различить некоторые слова. «Война», – услышал Фредди, затем снова неясный гул, затем снова «война» – не слово, а просто какой-то набат. Фредди застыл в нерешительности. А что, если Окленд сейчас поднимется? Или заглянет его слуга Артур? Или даже на сцену выйдет нынешняя гувернантка Констанцы, непреклонная фрейлейн Эрлихман?
Нет, они – едва ли: Артур стал ленивым и появится, если его только позовут, фрейлейн Эрлихман рано ложится спать. Впрочем, страх перед разоблачением имел свои положительные стороны – от этого желание становилось острее. Так что Фредди колебался только какую-то секунду, не более, и сразу же вернулся на свое прежнее место возле кровати.
Глаза Констанцы были все еще открыты, и она, не сводя с него взгляда, лениво раздвинула ноги шире. Фредди ничего не разглядел в подробности, он уже ничего не замечал. То, что он увидел, показалось ему каким-то пятном. Позже, когда он пытался восстановить все в памяти, детали увиденного продолжали ускользать от него. Щедрая мягкость, красно-лиловая плоть, влага. Фредди застонал.
– Дай мне потрогать, Конни, прошу тебя. Дай мне коснуться тебя. Быстрее, быстрее, пока никто не поднялся…
Констанца оттолкнула его руку.
– Смотри и жди, – повторила она свои обычные слова, и Фредди, боясь ослушаться, отдернул руку. Он сжал кулак и, засунув в карман, потрогал сам себя. Под ним, на кровати Окленда, лицо Констанцы стало пустым и сосредоточенным. Фредди, тогда еще не понимавший, что она делает, тер сам себя своей теплой ладонью. И все же что-то происходило с Констанцей, даже ее любимица змея, похоже, почувствовала какую-то опасность. Тело Констанцы выгнулось, змея соскользнула к ее голове и застыла там, свернувшись на подушке возле ее волос. Констанца согнула колени, подняла бедра над кроватью, ее шея запрокинулась, словно в спазме, а глаза закрылись. Она задрожала, затем конвульсивно дернулась и застыла. Фредди на мгновение даже испугался, словно стал свидетелем смертных конвульсий, его рука в штанах остановилась.
Небольшая пауза, а затем Констанца открыла глаза.
Она вытерла руку о покрывало постели Окленда. Теперь она мурлыкала от удовольствия, потормошила свою змейку, провела пальцем по ее блестящей бриллиантовой спине. Успокоившись, она заложила руки за голову и взглянула на Фредди.
– Ты можешь сделать это сейчас, Фредди, – сказала она самым нежным голоском, который Фредди только доводилось слышать от нее. – Я знаю, что ты делаешь это в своей комнате, за закрытой дверью. Но только тогда ты делал наполовину. Давай, сделай так, как надо. Я хочу посмотреть на тебя. Можешь сделать это на меня, если хочешь, чтобы не наследить в комнате Окленда. Пожалуйста, Фредди, дорогой Фредди. Я хочу посмотреть, сделай это сейчас…
Так это был подарок ко дню рождения? Сначала позволить наблюдать за собой, затем позволить ему наблюдать за тем, как она наблюдает за ним? Остаться незамеченным и стать свободным, получить славное облегчение, так как он никогда не представлял себе возможным с женщиной, способом, который он впоследствии считал грязным, недостойным и, возможно, запретным – и, значит, еще более замечательным. Это, сказал себе Фредди, действительно можно назвать подарком!
* * *На следующий день он был не настолько уверен в подарке. Теперь он более рассудочно воспринимал события прошедшей ночи, особенно на фоне надвигающейся войны. Он наблюдал, как плакала его мать, провожая Мальчика и Данбара, отозванных в свою часть; как разъехались остальные гости; и к концу этого долгого утомительного дня, когда уже уехал сэр Монтегю и даже Окленд отправился в Лондон, он понял, что остался один. К наступлению ночи он пришел к отвратительной и окончательной уверенности: Констанца сделала свой подарок еще до того, как они вошли в спальню Окленда. Подарком Констанцы стала связка фотографий Мальчика, разрушенный образ его брата – вот каким был подарок Констанцы.
В этот день Фредди было очень тяжело смотреть брату в глаза. В момент отъезда Мальчика он старался держаться от него на расстоянии, хотя знал, что с ним может случиться всякое и, возможно, они больше не увидятся. Когда брат уехал, Фредди почувствовал себя виноватым. Ему было стыдно за свое поведение. В этот день он избегал встреч с Констанцей. И в последующие несколько дней он держался с нею так же холодно. И вдруг понял, что Констанца не обращает на его холодность никакого внимания. Она вела себя так, как будто ничего не случилось.
От этого Фредди просто потерял голову. Его охватила непонятная, необъяснимая ревность. Беспокойство за своего брата и за свое собственное поведение перешло в тревожные мысли, которые вертелись вокруг Констанцы. Может, она ненавидит его? Или разочаровалась в нем? Будет ли она еще когда-нибудь с ним, станет ли смотреть на него, касаться его?