Окленд открыл глаза и поднялся.
– Где Констанца?
– Констанца? – Гвен, оторвавшись от своих воспоминаний, удивленно взглянула, – я же тебе говорила. Они ушли в оперу со Стини и Фредди, в ложу Монти.
– Что за опера?
– «Риголетто», кажется.
– Ты не против, если я выйду ненадолго. – Окленд склонился и поцеловал мать. – Хочу немного пройтись.
– Пройтись, Окленд? В Лондоне?
– Ненадолго. Скорее всего зайду в клуб. – Окленд уже направился к двери. При упоминании о клубе лицо Гвен просветлело.
– Все-таки ты решил показаться на людях, дорогой? – Она встала, подошла и взяла его за руку. – Тебе стало легче? Вижу, что да. Вот-вот, ты выглядишь уже лучше.
Она поцеловала его. Коснувшись ладонью лица, взглянула ему в глаза:
– Окленд, ты помнишь, что я люблю тебя, дорогой? Ты помнишь, что я переживаю о тебе?
– Я тоже люблю тебя, очень, – выдавил из себя Окленд.
Последний раз он говорил ей это много лет назад. И на этом страхи Гвен рассеялись.
* * *Покидая комнату, Окленд видел в воображении отчетливую картину. Это был маленький безымянный отель рядом со станцией Чаринг-Кросс, о котором неоднократно упоминали его товарищи-офицеры. Он ни разу там не бывал, но явственно представлял его до мельчайших деталей обстановки в комнате, которую решил снять. Оплата почасовая, говорили друзья, если человек в форме, никаких вопросов не задают.
Окленд был не в форме, но все равно особых вопросов не возникло. Он записал вымышленными именами себя и Дженну, им дали ключ, и они поднялись в комнату.
Все получилось очень просто и быстро: перекинуться словом с Дженной, прикосновение, взгляд, встреча за квартал от дома, такси, заполнить гостиничную карточку, получить ключ. Делая все эти вещи, занявшие так мало времени, Окленд был уверен в одном: домашние разговоры не помогут ему избавиться от стоявшего перед глазами человека с челюстью в руках. Констанца помогла бы справиться с этим в считанные минуты, думал он, случись ему остаться с ней наедине. Но такая возможность представилась ему только раз. Возможно, она избегала его.
– Ты держишь свое обещание, – бросила она ему, схватив за руку. Все уже разошлись после завтрака, только они вдвоем задержались.
– Стараюсь, как могу, – ответил он. – Я думал, ты уже забыла.
– Выбрось это из головы, – она, по-видимому, рассердилась. Он почувствовал, как ее ногти впились ему в ладонь. – Я никогда об этом не забуду. Никогда. Независимо от того, что будет с тобой или со мной.
На этом они расстались, а вечером она была в опере, в ложе Штерна, который в эти четыре дня сделал по секрету одну услугу Окленду. По его просьбе Штерн представил его некоему Соломонсу, поверенному, который вел дела в неприметной конторке на окраине Сити. «Лучший, несмотря на внешность», – сказал о нем Штерн.
Окленд едва ли мог обратиться к поверенному своего отца с подобным делом. Он составил завещание, оно было подписано и заверено. Наследство после него останется не очень впечатляющее, подумалось ему, поскольку он не мог вступить во владение своей долей семейных денег до исполнения двадцати пяти лет, если ему удастся до этого дожить. Свою машину он оставлял Фредди, одежду и личные вещи – братьям, книги – Констанце. Она раза два брала их, хотя Окленд сомневался, читала ли. Все деньги, принадлежащие лично ему – около двух тысяч фунтов, – он оставлял Дженне, которой они могли однажды понадобиться. «На них будет начисляться процент, – сказал Соломонс, – около ста пятидесяти фунтов в год». Сумма не очень значительная, но все же порядочная. Теперь в кармане его куртки лежала визитка с адресом Соломонса, и, прежде чем они покинут эту комнату, а они явно не станут задерживаться, он должен отдать ее Дженне вместе с объяснениями.
От этого Окленду было не по себе, и от этой комнаты ему было не по себе. То, что Дженна принимала этот факт, что он бывал у нее с одной целью, и только одной, в этот раз ничего не меняло. «Мне нужно уйти, уйти немедленно», – вяло твердил себе Окленд, но его способность чувствовать отвращение к самому себе уже исчерпалась. Не говоря Дженне ни слова, он начал раздеваться.
Он откинулся на расшатанной кровати с дешевыми покрывалами, подложив руки под голову. Дженна раздевалась медленнее, думая, что Окленд наблюдает за ней. Но, хотя его лицо было повернуто в ее сторону, едва ли он видел ее. «Я военнопленный, – думал он про себя, – я в плену у этой войны». Если с кем-то можно было бы поделиться впечатлениями о войне, в этом случае с Дженной, то, возможно, он мог бы освободиться. Но только можно ли делиться таким? Это все равно что заразить кого-то сознательно и с умыслом.