– Меня теперь должны отправить в Амьен, – сказал он. – Ходят такие слухи, по крайней мере.
– Амьен? – Дженна сняла с себя комбинацию. – Где это?
– Севернее того места, где я был раньше. Возле реки Соммы. Какая разница, просто новое место.
Дженна не ответила. Она сняла оставшееся белье. Затем, голая, села рядом с ним на кровать. Окленд отвел глаза в сторону. Он вспомнил о борделях во Франции: в одной офицеры, в другой – штатские. Внутри, за хлипкими перегородками, обычно просто за занавесками, вздохи и стоны солдат. Угрюмые, но жадные женщины сразу брались за дело, не теряя времени попусту. Так они успевали зарабатывать больше.
«Нет целоваться, – сказала ему одна из девушек с нечесаными, распущенными волосами; неясный свет и черные волосы делали ее похожей на Констанцу. – Да совокупляться». Видимо, она знала по-английски только эти фразы.
Дженна склонилась к нему, ее тело двигалось сверху, поднималось, опускалось, ее глаза были закрыты, на лице застыло отсутствующее выражение. Если это и было удовольствием, то оно промелькнуло быстро, как вспышка света. Когда она прошла, Дженна первой встала, не говоря ни слова.
Окленд слышал, как льется вода в умывальнике.
– Все будет в порядке? – спросил Окленд, будто откуда-то очень издалека.
– Конечно. Я берегусь. Считаю дни.
– Жаль, что все так вышло. – Окленд сел на кровати. – Извини, Дженна.
– Не извиняйся. Мы не дети. Берем, что можем, даем, что есть.
Она колебалась, и Окленд заметил, как что-то промелькнуло на ее лице. Он вдруг испугался, что она захочет его обнять. Но Дженна, заметив, должно быть, как он инстинктивно сжался, отпрянула.
– Я по-прежнему люблю тебя, – осторожно начала она. – Хотела бы, чтобы все прошло, но не проходит. Я знаю, что ты меня не любишь. И не вернешься ко мне больше. Так что уж лучше так, чем никак.
Она взяла белье и вдруг отвернулась.
– Похоже, скоро все закончится, так?
– Наверное, да. Лучше, если да.
– Тогда это последняя наша встреча? – по-детски прямодушно спросила она, все еще сжимая в руках комбинацию.
– Наверное.
– Ну что ж. Давай я помогу застегнуть тебе рубашку.
Ни жалоб, ни упреков. Окленд почувствовал облегчение, но в то же время что-то как будто оборвалось.
Когда они оделись, Дженна обернулась и обвела взглядом уродливую комнату. Где-то за окном послышался паровозный свисток. Окленд засунул руку в карман и, вытянув визитную карточку Соломонса, протянул ее Дженне. Если что-то случится с ним, пояснил он, ей следует немедленно отправиться по этому адресу, этот человек обо всем позаботится.
– Мне не нужно от тебя никаких денег, – ответила Дженна, не отрывая взгляда от куска картона.
– Я знаю, Дженна. Тем не менее, – он неловко развел руками. – Мне просто нечего больше дать.
– Я в это не верю, – впервые в ее голосе послышалось чувство. – Только не мне. Может быть, другим. Но я не забыла, Окленд, каким ты был прежде. Когда мы были счастливы…
– Тогда все было намного проще. Но я, кажется, утратил этот дар – счастья.
Он улыбнулся. Для Дженны, которая привыкла к его безразличию, видеть эту улыбку было невыносимо.
– Береги себя, – она распахнула дверь. – Я пойду первой. Будет лучше, если мы уйдем по отдельности.
Конечно, так лучше. Окленд задержался ненадолго в убогой комнате, прислушиваясь к движению поездов вдалеке. Он не исцелился. Впрочем, он и не ожидал чуда – исцеление от любовных утех всегда временное. Он выкурил сигарету и вышел.
Он шел домой по тихим улицам, избегая суматохи центра, и добрался до Парк-стрит сразу после одиннадцати. К этому времени все уже должны были вернуться из оперы. Но дома их не было. Они перезвонили, услышал Окленд от матери, и сообщили, что отправляются на ужин к Мод.
* * *Ужин после оперы у Мод всегда носил неофициальный характер. Она и Штерн сами проводили своих молодых гостей. Слуги уже были отпущены. Мод просто махнула рукой в сторону буфета, где были выставлены блюда с закусками. Векстон, вечно голодный, впился в них взглядом. К удивлению Стини, он отказался от черной икры, которую, по его словам, никогда не пробовал, и положил себе три порции омлета.