В тот день, когда Гвен и Констанца были у Мод и когда доставили телеграмму, Дженна в одиночестве сидела в своей чердачной комнатке и сочиняла письмо. Она писала Окленду самое трудное послание, потому что ей предстояло сообщить, что она ждет ребенка. Теперь будущему ребенку уже было три месяца, и она не могла больше тянуть. Ей казалось, что она сможет просто и ясно все объяснить, но никак не могла найти слов. Она уже несколько раз начинала это письмо и затем рвала его в клочки, потому что слова не складывались в нужный порядок. Предложения путались; ее охватывал жар и смущение; кончик пера спотыкался; слова мешали друг другу; она то и дело ставила кляксы.
Она хотела, чтобы Окленд понял ее, хотя заранее, еще когда шла к нему в гостиницу на Чаринг-Кросс, знала, что все это должно случиться. Дженна понимала, что может потерять его навсегда, и хотела, чтобы с ней осталась частичка Окленда, которую никто и никогда не сможет у нее отнять. Поэтому она и хотела все четко и ясно разъяснить ему: она не собиралась его загонять в ловушку; она никогда не ждала, что он женится на ней. Всего две вещи, сказала она себе, измарав очередную страницу и принимаясь за следующую: если она сможет написать ему об этих двух вещах, этого будет достаточно. Хотя она сразу же отклонилась от объяснений. Дженна начала подсчитывать суммы; она должна припомнить, сколько же у нее скопилось сбережений за период примерно в двенадцать лет. Они составляют семьдесят фунтов. Она начала прикидывать, сколько времени мать с ребенком смогут просуществовать на эти деньги – женщина, которая сразу же, едва только ее беременность станет заметна, останется и без дома, и без работы.
К тому же по утрам ее тошнило – она поймала себя на том, что хочет написать и об этом, – и как она старалась добираться до ванной комнаты, расположенной в отдалении от той, которой пользовалась другая прислуга, и там пускала воду в рукомойник, чтобы никто не услышал, как ее рвет. Она хотела написать о своих платьях, как на этой неделе ей пришлось распустить талию. Она хотела написать о той комнате в гостинице и о мрачном коричневом цвете ее стен; об усталом выражении глаз Окленда, когда он, лежа, смотрел на нее.
Все это было не главным; она должна отбросить несущественное, но оно упорно возвращалось. Чернил почти не осталось, бумага была дешевой и цепляла перо. В комнате, расположенной под самыми чердачными перекрытиями, стало невероятно душно.
Наконец она завершила письмо, заклеила конверт и аккуратно выписала загадочные цифры полевой почты Окленда. Номер был ей непонятен, и она опасливо рассматривала его: ей хотелось бы написать название какой-нибудь деревни, что-то понятное. Цифры пугали ее: так легко перепутать их.
Оставалось полчаса до возвращения Констанцы, но дом почему-то не был так тих и спокоен, как ожидалось: хлопали двери, слышались торопливые шаги и звуки голосов. Дженна спустилась в кухню, и тут ей все стало понятно: письмо посылать не придется.
Она не сразу восприняла новость о смерти Окленда. Она слышала эти слова, но ничего не понимала. До нее доносились какие-то звуки, напоминавшие шум моря, хотя она никогда моря не видела. Из этого перешептывания донеслось имя, но Дженна не стала больше слушать. Покинув кухню, она вернулась в свою комнату. Открыла окно. Дженна подумала, что стоит сжечь письмо, но в конце концов решила оставить его. Она спрятала его в ящик, где хранила все письма Окленда к ней. Сосчитала их. Окленд писал не особенно часто. Всего писем было двенадцать.
* * *Она ждала три недели. Все это время она была молчалива и очень аккуратна, какой и осталась много лет спустя. Если она гладила блузку Констанцы, то проводила по ней утюгом ровно двадцать пять раз, не больше и не меньше. Волосы Констанцы требовали не менее пятидесяти прикосновений щетки. Белье следовало складывать определенным образом. Она развешивала одежду в гардеробе, подбирая ее по цвету и размерам.
Я думаю, что в то время Дженна вела себя подобно ребенку, который, отвлекаясь, шагает по камням мостовой, избегая трещин между ними. Я думаю, ей казалось, что, если удастся навести порядок в мелочах мира, все остальное тоже само собой придет в порядок. И поскольку они несли с собой ощущение миропорядка, такая несправедливость, как смерть Окленда, тоже не будет иметь места. Я думаю, ей казалось, что, если она начнет работать не покладая рук и с вечера приводить в порядок всю одежду, готовя ее к завтрашнему дню, Окленд вернется. В определенном смысле Дженна всю жизнь ждала невозможного – его возвращения.
Ей постоянно приходилось распускать юбку. Каждое утро в одно и то же время ее тошнило. Затем, спустя три недели, когда рвота прекратилась и она поняла, что изменения в ее фигуре скоро всем будут бросаться в глаза, она написала мистеру Соломонсу и договорилась с ним, как и обещала Окленду, о встрече на будущей неделе.