Дженна боялась юристов. Она предполагала, что мистер Соломонс носит парик и черную мантию. В ее представлении он занимал высокое место, отведенное для всех представителей власти – учителей, полисменов и членов магистрата. Направляясь на встречу с ним, она надела лучшее платье и даже осмелилась натянуть перчатки; она предполагала, что ее осудят или, в лучшем случае, укорят… Она понимала, что должен подумать о ней мистер Соломонс: он сочтет, что ею руководит корысть.
На деле же мистер Соломонс напугал ее куда меньше, чем она ожидала. Они провели в беседе около часа. Мистер Соломонс не носил парика; у него были колючие кустистые брови. Он с интересом рассматривал ее. Он был многословен. Есть определенные проблемы, объяснил он. Да, завещание имеется, и очень толковое, поскольку он сам его составлял, ибо может откровенно признать, что, когда дело доходит до завещаний, пусть самых запутанных, специалиста лучше его не найти. Тем не менее, чтобы завещание вступило в законную силу, необходимо свидетельство о смерти. Телеграммы, к сожалению, недостаточно. Такие ситуации – он бросил очередной взгляд из-под кустистых бровей – случаются довольно часто, это трагично, но так оно и есть. Необходимо связаться с военными властями, и, хотя он не видит причин, почему это дело не может быть разрешено к удовлетворению всех сторон, это потребует времени.
– Сколько? – спросила Дженна, наконец разобравшись во всем. Она не хотела спрашивать, ибо вопрос тоже мог отдавать корыстным интересом, но она должна была его задать. В уме она снова стала подсчитывать. Как долго она сможет прожить на семьдесят фунтов? Где ей жить? Она не могла себе позволить сказать мистеру Соломонсу о ребенке, ибо пусть даже он и не носит парик, но он юрист и мужчина. От волнения ее снова бросило в жар и мысли стали путаться. К Рождеству, подумала она, к Рождеству. Примерно в это время и должен появиться на свет ребенок.
– К Рождеству? – невольно вырвалось у нее.
– Боже мой, конечно же, нет. – Мистер Соломонс сочувственно посмотрел на нее. – Закон довольно своеобразное животное – очень неповоротливое, если вы меня понимаете. Взять нормальный период утверждения завещаний: ну, на него надо отвести не меньше двенадцати месяцев. А в таких, как ваш, случаях еще больше. Но я бы сказал, что не меньше года.
Дженна отправилась домой. Решив сэкономить деньги на билет, она отшагала три мили, глядя прямо перед собой и не замечая, куда ставит ноги. Сияло солнце. Окленд был мертв. Семьдесят фунтов не спасут безработную прислугу с незаконнорожденным ребенком на руках.
Оказавшись в своей чердачной комнатушке, она сняла свое лучшее платье, шляпу, заштопанные перчатки и села писать письмо Джеку Хеннеси. Одну страничку, чисто и аккуратно, без клякс. Писать было куда легче, чем письма Окленду. Когда она перечитала его, то поняла, в чем дело: оно не содержало ничего, кроме лжи.
Полк Джека Хеннеси был на переформировке – обычное дело в военное время. Полк пополнялся в Йоркшире, и оттуда он сразу же прислал ответ. В письме было полно зачеркнутых слов и неразборчивых строк, но он ответил так, как Дженна и надеялась. Он остается с ней. Они поженятся.
Письмо носило деловой характер, что удивило Дженну, которая была готова к упрекам. Никаких упреков – ни слова о них. Хеннеси сообщил, что нашел ей место для пребывания – у матери Артура Таббса. Помнит ли она Артура Таббса, его лучшего приятеля, теперь капрала, который отлично устроился по снабжению, бывшего камердинера Фредди? Миссис Таббс будет только рада арендной плате. Как жена солдата, Дженна будет получать компенсацию в семнадцать шиллингов в неделю, из которых шесть должна отдавать миссис Таббс; Дженна будет делить комнату со старшей дочкой, которую зовут Флорри. Обручальное кольцо у него имеется. Он может получить отпуск на свадьбу, но все это надо организовать побыстрее, пока их не отправили во Францию. Таббс говорит, что выдают специальную лицензию, когда нет времени на предварительное оглашение в церкви; к письму была приложена пятифунтовая бумажка. Такая специальная лицензия стоила три гинеи. Как и все письма Хеннеси, это завершалось расплывающимися буквами: «Ты моя дорогая Джен, и я шлю тебе свою любовь».
Дженна развернула красивую тонкую бумагу, в которой оказалась пятифунтовая банкнота. Она долго смотрела на нее, затем вновь перечитала письмо: жилье, специальная лицензия, без оглашения в церкви. Ее бросило в жар, мысли стали путаться. Она не знала, в какую церковь идти; она не имела представления, где получают эти лицензии, а Джек Хеннеси не сообщил ей. В конце концов, понимая, что ей так или иначе понадобится помощь, она снова прибегла к присущей ей аккуратности. Она подумала о леди Каллендер, но та продолжала лежать в своей спальне с опущенными шторами. Подумала об экономке. О Констанце. Ей пришла на ум Джейн Канингхэм, работавшая медсестрой, которая всегда была добра к ней, еще с того самого первого вечера встречи с кометой, когда она укладывала ей волосы.