Ей Дженна и написала. По пути в больницу – на этот раз она поехала на омнибусе, устроившись под солнцем на открытой верхней площадке, – она вытащила письмо Джека Хеннеси, еще раз перечитала его. Теперь она поняла, почему письмо показалось ей таким необычным. Дело даже не в упоминании Таббса, что, правда, тоже было довольно странным. В письме не оказалось ни упреков, ни вопросов – и ни единого упоминания о ребенке.
Через неделю Джейн Канингхэм представила Констанце fait accompli.[5] Дженна покидает Парк-стрит, Джейн сама увозит ее в экипаже. Она нашла себе пристанище к югу от реки, у миссис Таббс, которая живет в небольшом домике с террасой неподалеку от вокзала Ватерлоо. Свадьба с Хеннеси организована и состоится на следующий день в церкви, с которой Джейн поддерживает связь по делам благотворительности. Дженна ждет от Хеннеси ребенка, который должен появиться на свет после Рождества.
Поскольку Дженна становилась замужней женщиной, Констанца могла посетить ее, и Гвен дала на то свое согласие. Джейн надеялась, что Констанца поможет Дженне, потому что сама Джейн могла не успеть: она решила оставить свою больницу и в составе медсестер отправиться во Францию.
Констанца молча выслушала это долгое объяснение. Она смотрела на Джейн, которая говорила четко и ясно, ни разу не запнувшись, не пытаясь закрыть лицо руками. Даже когда она говорила о ребенке, Джейн не покраснела и не запиналась. В ее речи слышались новые интонации, которые эта скромная девушка усвоила в больнице: твердость и краткость. Она не осуждала Дженну; она подчеркнула любовь, которая существует в отношениях между Дженной и Хеннеси, длительность их отношений и не сделала ни малейшей попытки осудить поведение горничной, даже дала понять, что поступок Дженны оправдан во время войны.
По сути, эти новые и удивившие Констанцу интонации появились у Джейн в силу простой причины. Она понимала Дженну. Когда Джейн услышала известия об Окленде, ей в голову пришли две мысли. Первая родилась, когда Фредди начал с того, что принес ей плохие вести. В эту минуту Джейн четко услышала внутренний голос, который сказал: «Пожалуйста. Пусть это будет Мальчик. Только не Окленд». Вторая пришла позже, когда она расстилала постель на ночь в своей маленькой аккуратной комнатке в общежитии медсестер. Она бросила взгляд на свою узкую кровать с грубыми простынями и больничным одеялом и поняла, что, если бы случилось невозможное, если бы появился Окленд и увлек бы ее на эти белые простыни, она охотно, без промедления, подчинилась бы. Но он никогда не придет к ней, и ей никогда не доведется лечь с ним; эта мысль наполнила ее горькой печалью.
Первая из этих мыслей заставила Джейн устыдиться, вторая – нет. Так тщательно создаваемые конструкции моральных установок всей ее жизни рухнули в прах. Мелкими осколками они лежали у ее ног; опуская глаза, она видела их; она попирала их и давила, пока они не превратились в пыль и тлен. От них ничего не осталось; она была медсестрой; она любила Окленда; она подрезала себе волосы; она обрела новую, свою собственную мораль, которая соответствовала тому, что ей диктовали сердце и сострадание – теперь лишь они имели над нею власть. Нет, она не могла осуждать Дженну – она даже восхищалась ею: когда приходит любовь, от нее нельзя отказываться, потому что жизнь так коротка.
Поэтому Джейн и говорила с Констанцей таким образом. Руки ее лежали на коленях. В глазах не было и следа слез. Констанца выслушала ее.
Конечно, Констанца не представляла себе, почему Джейн так с ней разговаривает. Она лишь убедилась, что недооценивала эту дурнушку, и почувствовала к ней новое, настороженное уважение. Кроме того, она разозлилась. Она разозлилась, что Джейн позволила себя так обмануть – Констанца, эта маленькая шпионка, знала, что ребенок не от Хеннеси. Она разозлилась, что Дженна, у которой был Окленд, выбрала себе такого мужа, как Хеннеси. Она злилась на Хеннеси, который нес носилки с телом ее отца в Винтеркомбе; Хеннеси, такой большой, грузный, от которого исходила угроза – она всегда ненавидела его! Она злилась, что Джейн, которая когда-то любила Окленда и, наверно, любит до сих пор, может позволить себе говорить так спокойно и холодно. Она злилась на солнце, которое продолжает светить, и на городское движение за окном, которое позволяет себе течь как ни в чем не бывало. Констанца чувствовала, как в ней нарастает гнев; она говорила себе, что все они не заслуживают Окленда, и только она искренне скорбит по нему, ибо ее грызет тоска и, пронизывая ее до корней волос, сосредоточилась в кончиках пальцев, с которых готова сорваться, подобно молнии.