Когда они вошли в дом, их встретил дворецкий и телеграмма. Констанца, которая не сообщила Штерну о записке Мальчика, сразу же поняла, какое в ней таится сообщение. Она опустилась в одно из огромных кресел, расставленных в пустынном холле. Ее глаза блуждали по огромному пространству помещения, рассматривая окна высотой футов двадцати, огромный камин, в котором пылали стволы длиной не меньше пяти футов. Ее маленькие ножки покоились на тигровой шкуре; бусинки глаз чучел оленей смотрели на нее со стен. Она вцепилась пальцами в свою дорожную сумочку. Ей казалось, что муж уже проник взглядом сквозь кожу сумочки, сквозь плотный веленевый конверт и узнал содержание последнего письма Мальчика. Штерн не проявил признаков взволнованности, вскрывая конверт с телеграммой; когда он пробежал ее глазами, выражение его лица не изменилось. Подняв глаза, он с подчеркнутой мягкостью сказал:
– Мальчик погиб. От случайного выстрела. Я созвонюсь с Винтеркомбом.
Для связи потребовалось некоторое время. Когда она установилась, Штерн со своей привычной невозмутимостью приступил к делу. Он выразил потрясение, сожаление, сочувствие, сказал, что в случае необходимости готов к услугам, готов свернуть ритуал медового месяца и вернуться в Уилтшир. Учитывая, что час был поздний, он предложил принять решение на следующее утро.
* * *– Я не думаю, что это был… несчастный случай, – тихо сказала Констанца, когда они остались одни.
– И мне так не кажется. Зависит от обстоятельств, – ответил Штерн.
Больше он ничего не сказал. Вопрос о самоубийстве не обсуждался, не рассматривалась виновность Штерна или его жены, ни слова не было сказано о фотографии, показанной Мальчику в клубе. Констанцу встревожило спокойствие Штерна, в глубине души, как ни странно, она сочла его пугающим. Как и в поезде, поступки мужа казались ей пронизанными безжалостностью. Человек, исполненный тайн, подумала она, знающий, что такое смерть. Она испытывала легкое нервное возбуждение: каковы будут действия ее мужа, когда они поднимутся наверх в спальню?
Но он ее разочаровал. С холодной вежливостью Штерн проводил ее до спальни, представил ей горничную, сообщил, что он прекрасно понимает, как она, должно быть, устала, какое испытала потрясение, поэтому он оставляет ее отдыхать и приходить в себя.
Отдыхать Констанце не хотелось. Она провела бессонную ночь. За окнами завывал ветер. Под его порывами содрогались переплеты высоких окон и массивные двери. На следующее утро Штерн вошел в ее комнату и отдернул плотные портьеры. Хлынули потоки яркого света.
– Ночью все занесло снегом, – сказал он. – И основательно. Боюсь, что не может быть и речи о возвращении в Винтеркомб, Констанца. – Он с бесстрастным лицом повернулся к ней. – Мы… отрезаны, – добавил он, покидая ее.
Они в самом деле оказались отрезанными от мира: снегопад завалил единственную дорогу. Никто не мог добраться до дома и никто не мог оставить его. Телефон не работал. Констанце показалось, что эта ситуация только обрадовала мужа, он наслаждался этой вынужденной изоляцией. Констанцу же она не устраивала. Несмотря на могучее пламя, день и ночь горевшее в каминах, она постоянно мерзла. Голоса в комнатах и коридорах отдавались гулким эхом. Вид из окон наводил на мысли об одиночестве.
– Что ты там видишь, Констанца? – спросил Штерн дней через пять, когда пурга прекратилась, но вокруг еще лежали снега. Они сидели в большом холле: Штерн у камина, а Констанца на подоконнике.
Она прижалась лицом к стеклу. Ногти впились в ладони. Вот уже пять ночей она спит одна; вот уже пять ночей ее брак так и не обрел завершения. И без всяких объяснений.
– Что я могу видеть, Монтегю? – ответила она. – Двенадцать тысяч акров белизны. И из каждого окна то же самое.
На следующий день Штерн распорядился прокопать дорожку в снегу. Он открыл дверь и вывел Констанцу на воздух.
– Видишь? – сказал он. – Свобода.
В течение трех последующих дней, утром и днем, Констанца и Штерн прогуливались на свежем воздухе. Они прохаживались по дорожке, бок о бок, рука об руку, неторопливо озирая первозданную дикость окрестностей и столь же неторопливо возвращаясь домой.