Он никогда не смотрел ей в лицо, когда делал это. Он любил смотреть в маленькую щелочку между ее бедрами. Констанца терпеть не могла эту часть своего тела, ее тайное место, но Мальчик не отрывал от него глаз и смотрел туда, когда гладил ее, затем он закрывал глаза. Порой он издавал стон, который Констанца ненавидела. Затем ему приходилось идти мыться. Он всегда потом мылся. Мыло, которым он пользовался, пахло гвоздикой.
Наконец, много времени спустя после того, как все началось, Мальчик предложил ей новый вариант. Последняя игра называлась «попасть в пещерку». Ее неизменно приходилось играть одним и тем же способом, в одном и том же положении. Мальчик принимал сидячее положение; Констанца садилась ему на колени, раздвинув ноги. В первый раз Мальчик поцеловал ее в губы, но потом никогда больше этого не делал. Ему не нравилось целоваться в губы – так передаются микробы. Мальчик обхватывал ее руками за талию, поднимая и опуская ее. Когда он попадал в пещерку – он всегда это так и называл «попасть в пещерку» – лицо у него перекашивалось. Эта игра не нравилась Констанце, и она думала, что Мальчику игра тоже не по душе, потому что, стоило ему попасть в пещерку, лицо у него становилось как у раненого. Она не могла понять, почему ему так нравится эта игра, ибо она причиняет неудобства им обоим, но Мальчик никогда не объяснял.
Когда все кончалось, он помогал ей одеться. Он всегда был очень добр и мягок с ней. Он мог поцеловать ее или преподнести какой-нибудь маленький подарок. Однажды он подарил ей колечко с голубым камешком; в другой раз он показал ей ящик в углу комнаты, где под одеяльцем сладко спал маленький трехцветный щенок спаниеля. Получив подарок, она оставляла комнату. Ей приходилось быть очень осторожной, чтобы ее никто не увидел, и в течение долгого времени она никому не попадалась на глаза. Наконец, в один из дней этого долгого жаркого лета, когда уже была объявлена война и Мальчик был на побывке, она все же попалась.
Стояло воскресное утро, и, когда она выбралась на площадку лестницы, Окленд поднимался наверх.
Он остановился. Посмотрел на нее. Констанца знала, что он видит ее насквозь. Он не сказал ей ни слова, а вошел прямо в комнату Мальчика, и, застыв в дальнем конце площадки, она услышала гневные голоса. Что-то произошло: никто ей ничего не объяснил, но посещения комнаты Мальчика прекратились. Не стало больше ни фотографирования, ни игр в прятки или в «пещерку».
Окленд спас ее, и Констанца испытывала к нему благодарность; к тому времени она была уже не ребенком и понимала всю опасность таких игр. Она не пыталась осуждать Мальчика – как ей казалось, он действительно любил ее, – но в то же время он грешил, и порой она думала, что Окленд накажет его.
Это было ее тайной, сказала Констанца, стоя спиной к своему мужу и теребя в руках яркий шарф. Тайной, которой она стыдилась, которая порочила ее.
– Понимаешь? – сказала она. – Вот что со мной делали. Я никогда не смогу этого забыть. Словно вокруг меня нет воздуха, пустота. Я не могу быть, как другие женщины. Мальчик запирал меня в своем шкафу, и я задыхалась там, у меня не оставалось воздуха, чтобы дышать. Это убивало Мальчика, и он убивал меня. Даже сейчас. И ты единственный, кто может освободить меня.
У Констанцы появились слезы при этих словах: одна из ее неожиданных вспышек бурных эмоций. Она закрыла лицо руками.
Штерн, который, храня молчание, все это время сидел, поднялся на ноги. Он не сразу подошел к своей жене, а стал расхаживать по комнате. Когда Констанца посмотрела на него, то увидела, что его лицо бледно от гнева.
– Ему повезло, что он покончил с собой, – сказал Штерн. – Промахнись он, я бы завершил за него эту работу.
Констанца ни на секунду не усомнилась в справедливости слов своего мужа. В его голосе не было возбуждения; он говорил холодно и убежденно. Как и в Шотландии, она уловила в муже способность и готовность переступить через черту. Как и раньше, это восхитило ее: Констанца всегда испытывала тягу к тем, чьи безудержные эмоции позволяли переступать границы так называемого цивилизованного поведения. Особенно она любила такие качества теперь, когда вступила на почву, опасную своей непредсказуемостью, и, может, именно потому, что знала: граница пересечена ее стараниями. Штерн – мститель за нее был куда более опасен, чем любой выдуманный персонаж в романе или пьесе. Он тем более жаждал удовлетворения, что драма происходила в реальной жизни и так сказалась на ее существовании. Слезы ее высохли. Она поежилась. Штерн, который стоял спиной к ней, повернулся.
– Мальчик дал мне слово. В тот день в клубе. Он сказал, что никогда не притрагивался к тебе.