– Да, но Констанцы там нет, Пруди. Она сказала, что будет, но ее нет. Я пыталась прошлым вечером дозвониться до нее.
– Ты не должна была этого делать! – Пруди побагровела. – Она этого не любит. И ты это знаешь. – Она помолчала. Переложила с места на место диванные подушечки. – Должно быть, она куда-то вышла, – продолжала она. – Например, пообедать. И почему с Бобси и Биком? – неожиданно возмутилась Пруди. – Есть еще сотня мест, где она могла быть!
– Я слышала, как Бобси однажды договаривался с Констанцей о встрече, а на следующий день Констанца даже не упоминала о нем. Она сказала, что пойдет куда-то в другое место.
– Значит, у нее изменились планы! – завелась Пруди. – И вообще, это не твое дело, маленькая мисс Проныра.
– Я знаю, Пруди. И вообще я не собиралась ничего узнавать. Но мне хочется знать… иногда…
Лицо Пруди смягчилось.
– Слушай, – сказала она, – твоя крестная мать любит бывать в разных местах. И ты это знаешь. Ей нравится… встречаться с людьми, хорошо проводить время.
– Пруди, – внезапно решившись, спросила я, – а ты когда-нибудь видела ее мужа? Ты знала Монтегю Штерна?
– Нет, – хрипло ответила Пруди.
– Ты думаешь, она любила его? А он ее любил?
– Кто знает? – Пруди отвернулась. – Но одно я знаю точно: это не мое дело. И не твое.
3
Думаю, Пруди многое знала о Монтегю Штерне, а также о Бобси и Бике, просто она не собиралась мне ничего объяснять. Не сомневаюсь, она могла растолковать и все остальное: цветы, которые доставляли Констанце в ее апартаменты, к которым не была приложена карточка; телефонные звонки, при которых меня выставляли из комнаты; манера общения – это было заметно на приемах, – при помощи которой Констанца быстро устанавливала дружеские связи с кем-то из известных людей. Пруди могла объяснить, почему у Констанцы менялось лицо, когда она заговаривала о своем отдалившемся муже. Пруди могла также объяснить, почему книги моего отца оказались по одну сторону в библиотеке, а матери – по другую. Я понимала, что ко всем этим делам и событиям имела отношение любовь, присутствие которой смутно чувствовалось. Я улавливала ее следы и приметы, я была знакома с нею по романам.
Но Пруди ничего не объясняла, так же, как я начинала убеждаться, и Констанца.
– Любовь? – Констанца вскидывала голову. – Я не верю в любовь, во всяком случае, между мужчиной и женщиной. Просто аттракцион, ну, и в какой-то мере эгоизм и самолюбование. – Потом она могла отпустить мне поцелуй или обнять меня. – Конечно, я люблю тебя, но это совсем другое.
Я была слишком юной, чтобы мне рассказывали о любви. Я читала и представляла ее себе и мечтала, чем постоянно занималась, но не задавала вопросов. Вопросы о ее прошлом браке, об отлучках, о любви – все это могло привести Констанцу в раздражение, поэтому я, как послушная девочка, останавливалась, но продолжала спрашивать о некоторых из самых интересных клиентах Констанцы, в число которых входила и Роза Джерард.
– Какая она на самом деле? – как-то спросила я.
Констанца улыбнулась.
– Господи, я и забыла. Ты знаешь, как она собирает дома. Вот так она коллекционирует и мужей, и детей.
– Мужей? – Я остановилась. Тогда у меня и мысли не было, что меня заводят в тупик. – Ты хочешь сказать, что она разводилась?
– Господи, да нет же. Я бы сказала, что они умирали, то есть один за другим уходили в мир иной. Роза их очень любила, но доводила до такого состояния. Ты знаешь, как дребезжит машина, которая отмахала восемьдесят тысяч миль? Вот так и выглядели мужья Розы. Рекордсменом оказался мистер Джерард, как я предполагаю. Он вроде продержался целое десятилетие. Должно быть, он выдающаяся личность.
– А дети?
– Ах, дети. Знаешь, честно говоря, сомневаюсь, что встречалась с кем-то из них. Они предпочитают держаться в стороне, но их целая куча. Девять, десять, может, двенадцать? Дай-ка вспомнить: среди них есть кинорежиссер, сенатор, мэр Нью-Йорка, адвокат – он быстро растет. Есть и дочка, которая успела получить Пулитцеровскую премию. Ох, я и забыла: один сын получил Нобелевскую премию.
– Мэр? Нобелевский лауреат? – Я растерялась.
– Роза – профессиональная мать. Кроме того, она – самая убежденная оптимистка, которую я встречала.
– Она тебе нравится, Констанца? – спросила я как-то, когда мы следовали по ступенькам за Берти.
Констанца остановилась.
– Как ни смешно, да. Хотя не знаю почему. Роза уникальная личность, которая может менять свое мнение о материале тридцать раз в течение тридцати секунд. Даже мне это не под силу. Тем не менее я все же люблю ее. Она личность. Кроме того, в ней полностью отсутствует злость, а это, Виктория, исключительная редкость.