– Знаю. И ни на секунду не сомневаюсь в этом. Но она разрушает все, что любит. – Он остановился. – Ты понимаешь – она уничтожит тебя, если ты ей это позволишь! Она оторвет тебя от меня и утащит в сторону – шаг за шагом. И сделает так тонко, так искусно, что ты ничего и не почувствуешь, пока не будет слишком поздно. Вот что может случиться, если ты ей это позволишь.
– Это неправда. – Я встала. – Ты не должен так говорить. Я начинаю чувствовать себя такой слабой.
– Ты не слабая, – решительно сказал он. – Но у нее есть одно большое преимущество. Ты пришла к ней ребенком. Ты знаешь, что говорят иезуиты? «Дайте мне ребенка, и я верну вам человека».
– И все же это неправда. Я не принадлежу ей.
– Нет, ты ее. Хотя бы часть тебя принадлежит ей. Когда ты сомневаешься в себе – это Констанца заставляет тебя сомневаться; когда ты знаешь, где лежит истина, но боишься признаться – это Констанца; когда ты сомневаешься в нас, когда ты сомневаешься во мне – это тоже Констанца.
Я понимала, что в его словах заключена правда, и печаль, с которой он произнес их, резанула меня.
– Разве так плохо сомневаться? – сказала я наконец.
– Иногда очень плохо… – Он остановился. – Но я уверен, что, когда вообще у нас так мало времени, может, мы не должны впустую терять его на сомнения или тратить на затяжки – и тут моя ошибка, я это знаю.
Наступила пауза. Я видела, как Френк бегло оглядел квартиру, после чего повернулся.
– Я считал, что мы должны подождать, пока обстоятельства не будут нас полностью устраивать, пока я не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Теперь я вижу, что ошибался. Я сказал, что произнесу перед тобой речь, но теперь думаю, что могу обойтись и без нее. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
Через месяц, когда оставалось несколько недель до дня нашей свадьбы, Монтегю Штерн перенес сердечный удар; вскоре он умер. Я узнала эту новость из длинного и эмоционального телефонного разговора с Констанцей. Я была во Франции, и Френк, к раздражению Констанцы, оставался со мной, взяв двухнедельный отпуск в институте. Когда я сообщила ему, было утро пятницы; мы сидели за завтраком на террасе отеля. Стоял великолепный летний день, на небе не было ни облачка, дом, которым я занималась, располагался по ту сторону долины; под нами, извиваясь, миля за милей текла Луара. Движение водных струй было почти незаметным. Когда я сообщила ему известие, Френк встал и отвернулся от меня. Наступило долгое молчание.
– Когда это случилось? – наконец сказал он.
– Ночью. – Я замолчала. – Френк, она ужасно переживает. Она не в состоянии ничего делать. Я должна вернуться.
Френк отвернулся от реки. Он осторожно произнес:
– Она не жила со Штерном, практически не виделась и не говорила с ним лет тридцать. А теперь она так расстроена, что ты должна возвращаться к ней? И после всего, что случилось, ты отмахаешь по воздуху три тысячи миль, прервав работу?
– Она его вдова. Они никогда не разводились. Он даже как-то раз пришел к ней в квартиру, когда умер Берти. Френк, если бы ты видел тогда ее лицо. По-своему она любила его.
– Мы уже говорили, какой результат приносит ее любовь. – Лицо его окаменело. – Штерн заслуживает, чтобы его достойно предали земле, но не в ее компании.
– Я обещала ей, что приеду. Похороны в воскресенье. Они пройдут по ортодоксальному обряду. Она просила меня быть рядом с ней, и я согласилась. Френк, что бы она ни делала, я не могу сейчас бросить ее. Она все потеряла: сначала Штерна, потом меня…
– Неужто? – резко спросил он. – Ты выходишь замуж. Это не означает, что она теряет тебя.
– Она так считает. И в определенном смысле так и есть. Мы уже не так близки, как были когда-то. Френк, прошу тебя, она молит меня о помощи. Она просто хочет, чтобы я побыла с ней какое-то время… ну, неделю…
– Она молит тебя о помощи? – Лицо его потемнело. – Очень хорошо, тогда и я попрошу тебя. Я прошу тебя остаться, прошу тебя не ехать к ней.
– Френк, почему? Кому теперь хуже?
– Я не хочу обсуждать эту тему.
Думаю, никогда я не видела его в таком гневе. Я понимала, что он старается перебороть себя, и его лицо, только что перекошенное от вспышки эмоций, окаменело. Он стоял, глядя на меня; затем холодным голосом, которого я никогда раньше не слышала, сказал:
– Очень хорошо. Ты возвращаешься, и я вернусь вместе с тобой. В любом случае я должен присутствовать на похоронах. Помоги своей крестной матери пережить столь трудный для нее период. Не могу себе представить, чтобы он длился уж очень долго.