Он оказался не прав. Констанца была преисполнена глубокой скорби. И она не покидала ее несколько месяцев.
Когда я появилась, она настояла, что пойдет на похороны Штерна на следующий день без меня.
– Я буду там одна, сама по себе! – гневно кричала она, когда я пыталась переубедить ее. – Он был моим мужем. Что тебе там делать? Ты никогда не знала его!
Поведение ее было властным и взвинченным. Я понимала, что, если я расскажу ей о встрече со Штерном, последует сцена. На следующее утро я попыталась объяснить ей, что Френк знал Штерна и будет на похоронах. Сомневаюсь, чтобы она слушала меня или услышала. Она ходила взад и вперед по комнате, с головы до ног в черном, размахивая письмом, поступившим от адвокатов Штерна. Мне уже довелось прочитать его, там сообщались предварительные детали завещания Штерна. Основная часть его состояния уходила на благотворительные цели, личное его имущество отходило к Констанце.
– Посмотри только на это письмо! Ненавижу его! Ненавижу юристов! Ненавижу слова, которыми они пользуются! Дома – как он осмеливается оставлять мне эти дома! Особенно эти! В Шотландии – дом, в котором мы провели наш медовый месяц, – он мне его оставил. Как он мог пойти на такую жестокость? Я знаю, чего он хотел добиться: чтобы я не забывала, чтобы я помнила. Не получится! Я продам их! Я продам их все до одного!
Я пообещала, что буду ждать в квартире ее возвращения. Оно затягивалось. Похороны, я знала, должны были состояться в полдень: день далеко перевалил на вторую половину, когда Констанца наконец явилась.
Черное одеяние, казалось, полностью обесцветило ее кожу. Лицо у нее было пепельного цвета. Она не могла ни сидеть, ни стоять. Она беспрерывно ходила взад и вперед, начиная предложение и тут же обрывая его.
– Ненавижу время! – наконец отчаянно выкрикнула она. Ее глаза были непроглядно черными, как бывало всегда, когда она гневалась. Ее руки, затянутые в черные перчатки, сотрясала дрожь. – Почему мы не можем остановить время? Почему мы не можем повернуть его вспять? Оно идет мимо нас. Разве ты не слышишь топот его марша? Я слышу. – Она закрыла уши руками. – Там-там-там! Я глохну. У меня начинает болеть сердце. Я хочу остановить его!
Она опустила руки и снова стала метаться из стороны в сторону.
– Ты знаешь, что бы я сделала, будь я Богом? Все было бы не так. Никто бы не старел. Никто бы не умирал. Не было бы ни болезней, ни горя, ни несчастных случаев, ни грязных фокусов. И не было бы воспоминаний. Их бы не существовало. Мы все оставались бы детьми, отныне и навеки. Очень маленькими детьми. Слишком юными, чтобы бояться темноты. Слишком юными, чтобы вспоминать вчерашний день. Вот как было бы, будь я Богом!
– Констанца… – начала я, но усомнилась, слышит ли она меня. Она вряд ли даже замечала мое присутствие.
– О, как мне жаль! Я страдаю, и страдаю вместе с ним. Я хотела бы, чтобы жизнь вернулась. Куда делась моя жизнь? Я хочу, чтобы она вернулась и чтобы она была совсем иной. Я не хочу оставаться одна! Я не могу вынести одиночества. Я хочу Монтегю. Я хочу иметь ребенка, которого я потеряла. Я любила его. Я почти любила его. А он всегда был так холоден. Когда я вспоминаю его, знаешь, каким я его вижу? Как он идет сквозь меня там, в Шотландии, в наш медовый месяц. Туда и обратно, туда и обратно. Он держал меня за руку: «прогулки в тюремном дворе» – так он это называл. «Пройдемся по пустошам?» – говорил он. Вот я и на них. О Боже! Я умираю, стоит только подумать о…
– Констанца, прошу тебя, не надо. Ты ошибаешься, он не был холоден, он любил тебя…
– Что ты вообще знаешь? – повернулась ко мне Констанца. – Что ты знаешь о любви? Ничего. Глупое маленькое создание! Ты говоришь точно как твоя мать, знаешь ли ты это? Ты думаешь, что любовь – это счастье. Любовь не имеет ничего общего со счастьем. Любовь – это мука.
– Констанца, прошу тебя, сядь. Попытайся успокоиться…
– Зачем? Я никогда не успокаиваюсь. Я терпеть не могу быть спокойной. Ты знаешь, кто там был, на тех похоронах? Этот твой мужик. В черном костюме. Черный галстук. Почему он там был? Почему он оказывается всюду, где и я, почему он следит за мной, шпионит?
– Констанца. Он знал Штерна – в связи со своей работой. Я говорила тебе, что он там будет.
– Нет, ты не говорила. Ты ни слова не сказала. Я-то знаю, что вы думаете, вы оба. Вы думали, что я не замечу его, там было много людей – сотни. Ну а я вот заметила. Я посмотрела на него и подумала: я дождусь. Если год придется, год буду ждать, пока я не останусь тут одна. Я жена Монтегю. Это мое право. Вот я и ждала на кладбище. Все лил и лил дождь. Он подошел ко мне, этот твой мужик. Он пытался убедить меня уйти, но я не согласилась. Думаю, я наорала на него. Может быть, гаркнула, во всяком случае, он ушел… В конце концов все они убрались. Я осталась стоять в одиночестве – и это было ужасно, ужасно. Все могилы такие белые. Почему они такие, эти еврейские могилы?