Она потянулась к его руке и зажала ее между ладонями.
– Окленд, ты не соврал мне? Ты обещал, что не будешь врать. Можешь ли ты посмотреть мне в глаза и сказать, просто взять и сказать: «Я его не убивал».
– Я его не убивал, Констанца. Я хотел убить его. Я даже готовился убить его в течение… какого времени? Шести часов? Восьми? Но я этого не сделал. Армия научила меня убивать, но даже тогда это получалось у меня не лучшим образом. Чтобы уметь убивать, надо получать удовольствие от этого, я думаю. Или очень бояться. Одно или другое.
Окленд произнес это тихим голосом. Констанца заплакала. Она прижала ладони ему к лицу. Она прикрыла глаза Окленда.
– Ох, не гляди так на меня, Окленд, – и не говори так. Я не хочу видеть тебя таким. Ты выглядишь таким усталым и старым… и в тебе есть горечь. Ты стал совсем другим.
– Я и есть другой.
– Я верю тебе. – Встав, она возбужденно стала ходить взад и вперед. – Ты не можешь мне врать. Но я не понимаю. Кто-то другой должен был убить его, значит… кто-то это сделал. Это был не несчастный случай, Окленд; я знала, что это не так. Удовольствие? Ты говоришь, что люди должны испытывать удовольствие, убивая? Или… что там было другое? Страх. Да, так и есть. Страх. Но кто мог его испытывать, чтобы так ужасно поступить. Ни твой отец, ни Мальчик, ни ты. Никого не остается. О, как бы я хотела не задаваться вопросами. Я была так уверена, а теперь они снова обступают меня, все эти вопросы! Они крутятся в голове, и от их обилия она болит. Двадцать лет, Окленд, они крутятся, они… жалят. Мне кажется, что они вгрызаются в меня. Из-за них все становится таким черным. Значит, там в самом деле произошел несчастный случай! Хотела бы я в это поверить. Если удалось бы, я бы смогла отдохнуть. Успокоиться. Я смогу. Теперь, думаю, смогу.
– Констанца. Не терзай себя. Нам не стоило ни приходить сюда, ни начинать все снова. Подожди… Констанца…
Окленд поднялся. Ее расстройство, отрывочность ее речи, сотрясающая ее дрожь – все это обеспокоило его. Он взял ее за руку, а когда Констанца сделала попытку оттолкнуть его, он мягко привлек ее к себе. Он чувствовал, в каком она находится возбуждении. Она угловато сопротивлялась.
– Констанца. Прости меня. Оставь, забудь… ты можешь все оставить? – начал он. Он жалел ее, и эта жалость заставила привлечь ее поближе, и он начал гладить ее по голове. Волосы были упругими, сопротивляясь его прикосновениям. Он забыл их, но едва только коснулся, как воспоминания тут же вернулись. Он задержал руку. Он мягко погладил ее по голове и провел руку книзу, чувствуя изгиб шеи под густой копной волос. Похоже, его прикосновение успокоило Констанцу. Она издала еле слышный звук: полувздох, полурыдание.
– Как ты добр, Окленд, – тихо сказала она. – Я никогда не видела тебя таким. Я привыкла воспринимать тебя как резкого, ехидного – может, даже жесткого. Но ты можешь быть и добрым. Ты изменился. Ох, мне так холодно. Меня всю колотит. Прижми меня, согрей меня, пожалуйста. Я сейчас приду в себя, и мы пойдем.
В поисках утешения она уткнулась ему лицом в грудь. При этом движении пальто соскользнуло еще ниже с плеч. Каким-то образом – Окленд даже не понял, как это получилось, – он увидел, что его рука уже обнимает ее за талию под пальто. Он почувствовал неловкость, даже смущение. Он перестал гладить ее по голове. И когда он попытался отодвинуться, Констанца вцепилась в него.
– Прошу тебя, подержи меня вот так. Еще немного. Я так несчастна. Видишь, я плачу. Я промочила твой пиджак. Ненавижу его. Он такой толстый и колючий. Твидовый – почему англичане вечно носят твид? Вот так лучше.
Окленд увидел, что пиджак уже расстегнут. Констанца приникла к нему, угнездившись у него на груди. Она издала тихий вздох удовлетворения. От ее кожи шел запах папоротника и свежей сырой земли. Он чувствовал на рубашке влагу ее слез. От запаха ее волос кружилась голова: он был острым и опьяняющим. Маленькая ручка Констанцы в кольцах лежала у него на сердце. Ее грудь настойчиво прижималась к нему. Он чувствовал, как отвердели ее соски.
Годы брака с совершенно другим типом женщины скорее всего притупили его инстинкты: какой-то частью мышления он пытался убеждать себя, что такая настойчивость объясняется непроизвольной, присущей ей эротичностью, и тут Констанца пошевелилась. Она прикоснулась к нему так, что не понять ее намерений было невозможно.
Окленд сразу же отпустил ее и сделал шаг назад.
Констанца смотрела на него с печалью. Она огорченно покачала головой. И закусила губы так, что они покраснели.