Относительно зеленого платья Джейн все еще колебалась; она бы выбрала не этот цвет. Согласилась лишь из-за тети, которую в самом деле искренне любила: материал этот покупала она и триумфально доставила его из поездки в Лондон. Она была так горда, так счастлива, так взволнованна, что у Джейн не хватило духу возражать.
– От «Берна и Холлингсуорта», – сообщали тетя, любовно гладя ткань. – Там очень услужливые продавщицы, и они заверили меня, что это последний кусок. Отличное платье для великолепного вечера.
Легкая пауза, обмен многозначительными взглядами с пожилой портнихой, и все трое, не произнося этого слова, поняли, о чем идет речь: предложение. Наконец-то.
– Мое агатовое ожерелье, дорогая Джейн, – сказала тетя, протягивая ей кожаный футляр. – Подарок от Вильяма на нашу помолвку, когда мне было восемнадцать лет. Оно отлично подойдет к твоему платью, милая Джейн.
Тетя ее овдовела пятнадцать лет назад, дядя остался для Джейн смутным воспоминанием в бакенбардах, но Джейн была искренне тронута. Она поцеловала тетю: она обязательно наденет ожерелье. Не для Мальчика, как предполагает ее тетя, а для кое-кого другого, который смотрит на нее и на ее новенький теннисный наряд, смотрит и улыбается.
Под этим насмешливым взглядом и раздосадованная суетливостью Мальчика, Джейн смутилась. Отведя глаза, она пригладила юбку и привела в порядок блузку. Еще несколько минут назад, посмотрев на себя в зеркало и убедившись, что да, она отлично выглядит для тенниса, Джейн была уверена и в своем наряде, и в себе; каким-то непонятным образом она не сомневалась в будущем, которое не преминет последовать: спустившись по лестнице, она выйдет в сияние дня, и там, у подножия лестницы, полный ожидания, ее встретит Окленд.
Как давно она влюблена в Окленда? Джейн больше не пыталась задавать себе этот вопрос, потому что вряд ли могла найти на него ответ. Она знала лишь, что влюблена в Окленда, сколько себя помнит. Когда оба они были детьми и их семьи часто встречались, она любила его как брата. Ее собственный брат Роланд, которого она обожала и который был куда старше, довольно строго относился к Окленду. Окленду нужно подтянуться, понять, что такое дисциплина, утверждал Роланд. Окленд неуправляем, но хорошая школа быстро выдрессирует его.
У хорошей школы ничего не получилось, но Роланд не дожил до того, чтобы удостовериться в этом, потому что он уехал в Африку на войну с бурами и так никогда и не вернулся. После смерти Роланда – когда это было? Должно быть, ей исполнилось пятнадцать, когда она наконец поняла, что ее чувства к Окленду носят отнюдь не сестринский характер.
Один случай живо запомнился ей. Она с Фанни Арлингтон, своей лучшей подругой, земли отца которой граничили с их поместьем, Фанни, с которой она делила гувернантку, Фанни с мягким характером, полным легкомыслия, с вьющимися светлыми волосами и глазами голубыми, как гиацинты, гостили в Винтеркомбе. Стояла весна, и мальчишки лазили на дуб за свежими веточками. Они с Фанни стояли, наблюдая за ними.
Все выше и выше, и кто-то из них должен был забраться выше всех. Конечно же, Окленд. Двадцать футов; тридцать. Братья Окленда сдались, а он продолжал карабкаться. Джейн молча стояла, не сводя с него взгляда. Рядом с ней Фанни заламывала руки; она вздыхала и кричала, чтобы он слезал, голосом, которого Джейн никогда раньше у нее не слышала, пока совершенно внезапно ее не поразила мысль: Фанни подбадривает Окленда. «О, дальше не надо! – восклицала та. – Прошу тебя, больше не надо, Окленд. Ты можешь упасть, и я этого не вынесу!» – а когда Окленд одолел еще пару футов, на лице подруги появилась странная самодовольная улыбка.
Не устраивал ли Окленд это представление специально для Фанни? Джейн не сомневалась, что все было именно так. Тогда в первый раз в жизни она испытала приступ ревности. Что поразило Джейн: в какое-то мгновение она испытала жгучую ненависть к своей подруге, она ненавидела ее светлые волосы и гиацинтовые глаза и ненавидела Окленда, который выпендривался для Фанни и которого не волновало (а собственно, почему это должно было его заботить!), что Фанни непроходимо глупа.