Тогда Джейн испытала желание крикнуть ему: «Посмотри на меня», и ей хотелось заплакать. «Посмотри на меня, Окленд. Я умею говорить по-французски и разбираюсь в латыни; я соображаю в математике и интересуюсь политикой; я читаю поэзию и философию, от которых Фанни зевает и у нее закрываются глаза». От всего этого она готова была заголосить, но кому это нужно, какой мужчина или мальчишка обратит внимание на ее слезы? «Поговори со мной, Окленд!» – хотелось выкрикнуть Джейн, но она отвернулась от дерева, понимая, что все бесполезно, ибо чего ради Окленд решит говорить с ней, когда все его внимание привлечено к нежным розовым щечкам и гиацинтовым глазкам?
«Я нюня», – подумала Джейн, в первый раз в полной мере осознав горечь от того, что природа не наделила ее соблазнительными формами, как Фанни. Как раз в этот момент, когда она была преисполнена горечи, Окленд спрыгнул с дерева. Пролетев последние двенадцать футов, он покатился по траве и вспрыгнул на ноги без единой царапинки.
Фанни кинулась к нему. Она отряхивала его куртку и ощупывала руки, дабы удостовериться, что он жив и здоров. Но неожиданно Окленд отстранил девушку.
– Не висни на мне, Фанни, – резко сказал он. – Меня это утомляет. – И ни малейшей попытки скрыть негативное отношение к ней.
У Фанни разочарованно округлились глаза. Окленд отошел от нее.
Это было давно. Фанни в восемнадцать лет вышла замуж и сейчас живет в Нортумберленде. У нее уже двое детей, и Джейн, которая осталась ее лучшей подругой, – крестная мать первенца. Джейн навещает ее дважды в год. Порой, когда они вспоминают прошедшие времена, у Джейн возникает подозрение, что Фанни знала о ее чувствах к Окленду. Ничего конкретного так и не было сказано, просто проскальзывали какие-то намеки, повергавшие Джейн в панику. Никто не должен знать, что она испытывает к Окленду. Она никогда не упоминала о своих чувствах, никогда не признавалась в них даже своей близкой поверенной, своей тете Клер. Они были только ее тайной, погребенной в сердце. Джейн отчаянно оберегала эту болезненную сладостную любовь к Окленду.
Джейн понимала, что если Окленд догадается о ее чувствах, то положит конец их дружбе. Но пока, поскольку Окленд ни о чем не подозревал, они оставались друзьями. Они могли встречаться, играть в теннис, танцевать на балах, которые давали их друзья, порой ездить верхом или прогуливаться… Эти беседы были самым драгоценным времяпрепровождением для Джейн. В течение нескольких лет она описывала их содержание в дневнике, отмечая со скрупулезными подробностями самые остроумные замечания Окленда. Порой, хотя она и так помнила их наизусть, она перечитывала эти страницы, пытаясь увидеть за ними черты и чувства мальчика, которого любила.
«Какой он нигилист!» – иногда думала Джейн, перечитывая свои записки. Казалось, Окленд ровно ни во что не верил: он высмеивал религиозные обряды, которые приходилось ему исполнять, отрицал существование Бога, он испытывал извращенное наслаждение, отрицая все убеждения, святые для его семьи и для его класса. Патриотизм, благодетельное влияние аристократии? Окленд не собирался придерживаться этих взглядов, ничего подобного в нем не было. Святость? Жертвенность? Брак? Он издевался и над тем, и над другим, и над третьим.
Окленд, говорила себе Джейн, просто свободомыслящий человек. Он решительно отрицает лицемерие, четко понимает, что любит, а что ненавидит. Окленд полон благородства, убеждала себя Джейн, и такие люди даже ошибаются по-крупному, а не по мелочам. Он, конечно, нетерпелив, нетерпим и надменен, но и очень умен, так что может позволить себе скепсис. В Окленде нет ничего, что нельзя было бы изменить. Порой Джейн ловила себя на том, что думает об этом, и понимала, что вывод может быть только один: Окленда может излечить только любовь к достойной женщине.
Эта мысль не оставляла Джейн. Она видела Окленда таким, каким он может быть в будущем, – спокойным, добрым, удовлетворенным жизнью. «Я могу спасти Окленда от него же самого» – эта идея украдкой посещала ее. Джейн старалась избавиться от подобных мыслей. Поскольку Окленда все устраивает, она будет оставаться его другом, ни на что иное ей надеяться не приходится. Окленд, похоже, уважает ее ум. Однако от подобной перспективы отношений душа болела еще сильнее, чем от несбыточных надежд.
И теперь, стоя на сырой траве, пока Мальчик продолжал взволнованно обсуждать влажность, озябшие ноги и хрупкость женского организма, Джейн вновь думала об Окленде. Она повернулась к Мальчику. На лице ее была привычная маска вежливости и равнодушия. Но Мальчик оставался непреклонен. В раздевалке, сказал он, в неубранной раздевалке, окрещенной «чертовой дырой», находится несчитанное количество галош. И одна из пар, конечно же, подойдет Джейн.