– Платье мисс Канингхэм, – сказала Дженна, разглаживая складки шелка. Она поднесла утюг поближе к лицу, чтобы определить, насколько он раскалился, а затем уверенно начала гладить. – Сегодня вечером я ее одеваю. Сделаю ей прическу. Словом, все.
Констанца с усмешкой посмотрела на Дженну. Служанка была симпатичной. У нее были длинные, густые и тяжелые волосы орехового цвета, которые блестели на свету. У нее была изящная фигурка и – что возмущало Констанцу – неизменно красивые темно-карие глаза, у нее был спокойный, чуть иронический, проницательный взгляд. Нет, она явно не дура, эта Дженна. Тем не менее ее руки, изуродованные постоянной работой по дому, были красными и грубыми, и в речи ее слышался деревенский акцент. Констанца предпочитала воспринимать ее как дурочку. Служанка, казалось, была полностью поглощена своими обязанностями, но Констанце ее отношение казалось надуманным. Чего ради гордиться, разглаживая платье другой женщины? Разве что сама наденешь его?
– Цвет просто ужасный, – сказала Констанца. – Грязный темно-зеленый. Зелень не в моде, тем более в Лондоне.
Горничная, подняв глаза, посмотрела на нее. Затем тихо сказала:
– Ну и что? А мне оно нравится, очень ничего для наших мест.
В этом замечании послышалась мягкая укоризна, и Констанца пригляделась к Дженне более внимательно: горничная, которая, как Констанца знала, не могла долго сохранять серьезность, внезапно улыбнулась, и ее щеки зарделись.
– Слушай, – она сунула покрасневшую руку в карман передничка. – Я кое-что для тебя припасла. Но не говори, откуда тебе досталось. И чтобы тебя никто не видел. Ведь предполагается, что ты отдыхаешь.
Она протянула Констанце маленькое пирожное, один из тех птифуров, которые Гвен подавала к кофе. Оно представляло собой маленький фрукт из марципана в крошках шоколада: яблочко, тронутое розовым и зеленым, даже с веточкой дягиля, который изображал листик.
– Только не съешь листик. Выплюни его. Я не хочу, чтобы ты подавилась.
Констанца взяла пирожное; она понимала, что должна поблагодарить Дженну, но почему-то слова не шли у нее с языка, они застревали в горле, как всегда у нее случалось с благодарностями. Констанца знала, что это одна из причин, по которой все ее терпеть не могут.
Хотя горничная, казалось, не обратила на это внимания, она просто кивнула Констанце и вернулась к своему занятию. Видно было, что она старалась побыстрее покончить с глажкой, ее руки так и летали. Констанца двинулась к дверям. Еще несколько мгновений она присматривалась к Дженне. Девушка была всего на шесть лет старше Констанцы, но судьба ее уже была определена: Дженне предстоит вечно оставаться прислугой. Легким, стремительным движением Констанца выскочила из комнаты, спустилась по черной лестнице и оказалась в саду.
Здесь, скрывшись в кустах, она остановилась. Гости прогуливались по саду, откуда-то издалека доносились невнятные звуки их голосов. Но ее отца среди них не было. Куда он мог подеваться после ленча? Констанца, как зверек, вскинула голову. Несколько секунд она недвижимо стояла на месте, прислушиваясь и прикидывая, а потом, держась так, чтобы ее не заметили из дома, побежала в сторону леса.
Оказавшись в зарослях, она насторожилась. Остановившись, чтобы перевести дыхание, она стала выбирать тропу, по которой можно было пойти без риска заблудиться. Только не по двум главным дорожкам, одна из которых вела в сторону деревушки, а другая – к маленькому уродливому готическому строению, которое Гвен, глупая Гвен, называла Бельведером. Нет, ни одна из этих тропок ей не подходит; нырнув в сторону, Констанца предпочла тропку поменьше. Узкая и заросшая, она, извиваясь, вела к дальнему концу леса. Ею пользовались только те, кто знал, куда она может привести, что случалось довольно редко, поскольку все предпочитали более короткий путь из деревни.
Тут было тихо, но и немного страшновато. Здесь вряд ли рискуешь кого-то встретить. Тем не менее Констанца знала, что кое-кто в силу именно этой причины тоже предпочитает пользоваться этой тропой. Отец гулял по ней; Гвен прогуливалась по ней. Констанца подглядывала за ними – о, да, Констанца видела их.
Здесь было сыровато, и ветки цеплялись за платье; молодая поросль хватала за лодыжки, обжигая крапивными листьями, но Констанца не останавливалась. Никакие иные затерянные тропинки ее не интересовали. Она углублялась в лес все дальше, держа направление на полянку.