Потрясенная, она долго смотрела на капкан, чувствуя ужас и отвращение, испытывая желание сунуть в него ветку и боясь этого. Но ей хотелось убедиться, что он исправен. Челюсти продолжали скалиться на нее; порывы ветерка покачивали ветки. Почему-то Констанца сразу же потеряла интерес к капкану. Она вспомнила о времени, наверно, не меньше половины четвертого; в лесу стояла тишина, и, должно быть, отец тут не покажется. Она пойдет его разыскивать.
Но первым делом она должна похоронить кролика. Она не может просто так бросить его.
Вернувшись к крольчонку, она погладила его шерстку, которая еще была теплой. Подтеки крови уже засохли. Бедный милый крольчонок. Она сделает для него хорошую могилку. Она снова подобрала палку, выбрала место под березкой и стала ковырять землю. Несколько весенних недель шли дожди, и земля была еще мягкой, но все равно поддавалась с трудом. Отбросив палку, она стала копать голыми руками. Пальцы сразу же стали болеть, она обломала ногти, но все же справилась с задачей. После пятнадцати минут работы она выкопала в земле вместительную нору. Дно ее Констанца тщательно выложила камушками, закрыв их охапками свежесорванной травы. Могилка теперь прямо приглашала к себе, ибо выглядела как гнездышко с ложем. На краю поляны она сорвала пучок диких цветов: желтый чистотел, фиалку и несколько первых примул.
Разложив их вокруг могилки, она присела на пятки, чтобы полюбоваться трудами рук своих, затем осторожно подняла кролика. Она положила его на бок и всунула между передними лапками чистотел, дабы он сопровождал его в дороге к Богу, и засыпала тельце крольчонка слоем травы. Сначала она клала траву так, чтобы голова у него оставалась на виду, словно крольчонок покоится под зеленым одеяльцем. После чего – она не хотела, чтобы земля попала ему в глаза – прикрыла ему и голову. Бросив ритуальный комок песка, Констанца засыпала могилу и утоптала ее, после чего украсила холмик травой и цветами.
Ее крольчонок. Ее тайный крольчонок. Констанца встала на колени рядом с могилкой, склонив голову. И только убрав прядь волос, упавшую ей на щеку, она поняла, что лицо ее влажно от слез. Милый кролик. Только ли из-за крольчонка Констанца, которая никогда не плакала, заливалась слезами?
* * *С высокой ветки дуба перед Фредди открывался отличный вид. В одном направлении перед ним тянулась тропинка, которая вилась через лес к деревне; по другую сторону за лужайками виднелся дом. Его самого совершенно не было видно, почему он сюда и забрался. Откинувшись назад, Фредди прислонился к стволу дерева и устроился на ветке поудобнее. Затем, удовлетворенно ухмыльнувшись, он вытащил из кармана сигарету, которую утром похитил из комнаты Окленда. Он развернул бумагу, в которой хранил ее, закурил и вдохнул дым. Он слегка закашлялся, но не очень, и испытал удовлетворение своим прогрессом.
Первая сигарета, которую он выклянчил у Каттермола, точнее самокрутка, произвела на него ужасное воздействие: его тошнило, а Каттермол покатывался со смеху. С тех пор Фредди стал осторожнее: одна в день, самое большее – две, а то Окленд заметит, что его запасы иссякают. Сигареты Окленда из лучшего вирджинского табака были высоко оценены Каттермолом. Они были мягкие и ароматные; Фредди испытывал от них легкое головокружение.
Теперь возиться с сигаретой стало для Фредди настоящим искусством: размять, прикурить, небрежно держать в пальцах, выпуская клубы дыма, и наконец потушить. Он старательно подражал актеру Джеральду дю Морье, которого несколько лет назад видел в пьесе, где тот играл джентльмена-грабителя Раффлза. Дю Морье, человек, которым Фредди восхищался больше всех в жизни, как-то по-особенному держал сигарету, и Фредди пытался в точности скопировать все его движения. Только теперь ему наконец удалось добиться успеха; слегка прищуренные глаза, а сигарету надо держать небрежно и вызывающе…
Он докурил и неохотно потушил окурок. Далеко от него в селении в чистое весеннее небо поднималась тонкая струйка дыма. Со своего наблюдательного пункта Фредди видел, как двое мужчин, разговаривая, стоят на тропе, выходящей из леса. Тот, кто прислонился к воротам, был Каттермолом, а другим – Фредди прищурился – был Джек Хеннеси, сын бригадира плотников, работавших у его отца. У Хеннеси была куча сыновей, все работали в поместье, а этот сын, Джек, гулял с одной из горничных в Винтеркомбе, такой пухленькой красоткой по имени Дженна. Фредди почерпнул информацию от своего камердинера Артура Таббса, тощего, обсыпанного угрями парня-кокни, которого взяли из лондонского дома и который не пользовался большой симпатией среди остальных слуг, ведь большинство из них были местными. Фредди тоже недолюбливал Артура, но тот поставлял ему информацию, особенно относительно девушек.