С появлением Шоукросса – «О, прошу прощения, я так зачитался, что совсем забыл о времени» – из-за угла выдвинулась какая-то тень, и за спиной отца пристроилась Констанца. Шоукросс с раздражением посмотрел на нее.
– А, вот и ты, маленький Альбатрос, – небрежно сказал он, устраиваясь на свободном стуле. – Лети же куда-нибудь, будь хорошей девочкой. Только не висни на мне.
Констанца отступила на несколько футов; несколько улыбок встретили это замечание, но их было не так много. Шоукросс принял предложенную ему чашку чая; горничная положила рядом с ним салфетку в серебряном кольце, тарелочку с серебряным ножом и предложила сандвич. Шоукросс заколебался – у него решительно не было аппетита – и потерял нить разговора, в который ему не удалось включиться. Когда наконец в беседе возникла пауза, он восхитительно небрежным тоном спросил:
– А где же хозяйка дома? Неужели она бросила нас?
– Предполагаю, что отдыхает!
Ответил ему Окленд, Мод поддержала его каким-то замечанием, а Констанца, ко всеобщему удивлению, возразила им.
– Ничего подобного, – четко сказала она. – Я только что видела ее на лестнице.
– Мама поднималась ко мне, – вмешался Стини. – Она сказала, что уснула и забыла о времени. А теперь она переодевается.
И действительно, выяснилось, что Стини был прав, ибо тут же появилась Гвен, отдохнувшая, спокойная и еще более обаятельная, чем обычно. Она только что причесала волосы и заколола их серебряными гребнями с черепаховыми накладками в высокую прическу; на ней было новое платье с кремовыми брюссельскими кружевами, которые шуршали, когда она двигалась.
Мужчины поднялись, улыбнувшись. Гвен попросила их занять свои места. Сама она устроилась рядом с Мод и взяла чашку чая.
– Вы должны простить меня, – обратилась она к окружающим. – Я буквально провалилась в сон! А теперь вы все должны рассказать мне, как вы провели день. Мод, ты написала письма? Миссис Хьюард-Вест, вы нашли тропку к озеру? Вы должны были там видеть лебедей. Разве они не прелестны? Дентон, дорогой мой, ты оправился от своего приступа мрачности?
Последние слова были сказаны с подчеркнутой нежностью: задавая вопрос, Гвен забрала в ладони руку мужа. Она кокетливо улыбалась. Дентон потрепал ее по руке, погладил и хрипло сказал:
– Совершенно оправился, моя дорогая. Полностью пришел в себя. Я должен принести вам свои извинения. Всем и каждому. Надеюсь, вы простите меня. Я был в таком состоянии… Ну вы знаете, как это бывает. Так переволновался из-за этих чер… этих фазанов.
Раздался гул голосов, полных снисходительности; Мод засмеялась; Мальчик залился пунцовой краской; Эдди Шоукросс отвел глаза. До этой минуты ему не приходило в голову, что дурочка Гвен может оказаться такой неподражаемой актрисой. Открытие отнюдь не обрадовало его; не доставило удовольствия и зрелище общения Гвен с мужем.
Шоукросс вспомнил сцену, которая состоялась полчаса тому назад. Может, он недооценил Гвен? Может, она обвела его вокруг пальца, вырвав эти ужасные, унизительные и совершенно лишние признания? Шоукросс и без того часто впадал в плохое настроение после общения с женщиной: за сексуальным актом, как он выяснил, следовала мрачность и разливавшаяся в душе желчность. И теперь настроение у него отнюдь не улучшилось, причиной чему была то ли уверенность Гвен, то ли тот факт… неопровержимый факт, что, как это часто бывало в Винтеркомбе, его присутствия просто не замечали.
Гости оживленно болтали между собой. Они обсуждали поступки общих друзей, и даже Джарвис включился в эту болтовню – Джарвис, приглашенный по его, Шоукросса, настоянию, чтобы он не был тут единственным отщепенцем! Шоукросс переводил взгляд с одного лица на другое. Как он их всех ненавидит! Как он презирает их всех, с их бессмысленной болтовней, с их неиссякаемыми доходами, с их спокойной уверенностью, что им никогда не придется зарабатывать себе на жизнь поденным трудом. У них были деньги; у Шоукросса таковых не было. Они были хозяевами жизни, а Шоукросс относился к тем, кому они оказывали покровительство. Он знал, что выше их во всех смыслах; тем не менее они смотрели на него сверху вниз, и он это чувствовал. Его остротам они улыбались лишь из вежливости – а он мечет бисер перед свиньями. Они даже изображали внимание, слушая его повествования о литературной жизни Лондона, но Шоукросс понимал, что его истории никого не занимают. Они не знали, что такое быть несостоятельным должником, как наскребать себе на жизнь, выжимая из себя страницы книг, сочиняя статьи. Им не приходилось пресмыкаться перед этими ничтожествами – литературными редакторами, которых Шоукросс презирал до глубины души, потому что знал, что куда лучше мог бы справиться с их работой, если бы только ему предложили. Им не приходилось завоевывать себе репутацию в мире, где неподдельный талант и одаренность постоянно уступали требованиям моды.