Она вернулась в спальню. Теперь ее действия стали более целенаправленными. На комоде лежали личные вещи отца, извлеченные из карманов вечернего костюма, когда его принесли сюда: несколько монеток; портсигар; коробка спичек; карманные часы на цепочке; чистый, неиспользованный носовой платок.
Констанца поднесла его к лицу, но он был недавно отглажен и не сохранил запахов отца. Она понюхала его, прижала к лицу и положила обратно на комод. Взяла часы с цепочкой. Она с трудом открыла крышку часов. Вгляделась в циферблат. Часы, которые не заводили несколько дней, стояли. Их маленькие черные стрелки торчали в разные стороны. Констанца щелкнула крышкой. И плотно сжала часы в руке. Еще раз из-за плеча бросила взгляд на кровать. Та по-прежнему была пуста.
Бочком, подобно крабу, Констанца перебралась от комода к письменному столу, который стоял между окнами. Стол был не заперт. В правом нижнем ящике под листами бумаги и письменными принадлежностями хранился дорожный несессер. Он, как всегда, был закрыт. Маленький серебряный ключик от него висел на цепочке часов.
Констанца закусила мелкими зубками кончик языка. Нагнулась. Сосредоточилась. Вставила ключик в отверстие замка и повернула его.
Внутри несессера была пачка писем и счетов, на которые она не стала тратить времени. Под ними лежал блокнот в черной обложке, смахивающий на те, которыми дети пользуются в школе: на нем не было никакой наклейки с надписью.
Констанца побаивалась коснуться этого блокнота. Она то протягивала руку, то снова отдергивала. Наконец ее пальцы нырнули внутрь несессера. Они нащупали блокнот. Обложка у него была мягкой. Его, наверно, можно скатать, как газету. Констанца попыталась скрутить его, и у нее получилось. Она засунула его в самый глубокий карман своей черной юбки. Присмотрелась к ней. Выпирает ли сверток? Нет, не видно.
После этого она заторопилась. Она закрыла несессер и задвинула ящик. Положила часы с цепочкой на прежнее место. Она не смотрела в зеркало, потому что боялась, что, взглянув в него, увидит бледное лицо отца, его аккуратную бородку. Она, должно быть, сделала нечто ужасное, и он поманит ее к себе. Она вернулась в кресло. Расположилась, заставила свое лицо принять тихий и послушный вид и стала думать об отце. Она чувствовала, что отец где-то рядом, близко. И просто глупо прощаться с ним.
– Спокойной ночи, папа, – наконец тихо произнесла она.
* * *Следующая неделя, как предсказывал доктор Хэвиленд, была посвящена расследованию. Не стоило ожидать, что оно будет уж очень дотошным, так оно и оказалось. «Бессвязное» – так можно было бы сказать о нем; «тактичное» – и так тоже можно было бы его оценить. Местная полиция отнюдь не собиралась оскорблять подозрениями такого известного в округе землевладельца, как лорд Каллендер, чей кузен был старшим констеблем графства и чьи ближайшие друзья возглавляли местную судебную систему.
Состоялось слушание. На него не явился никто из членов семьи Кавендиш: все дали письменные показания. Они достаточно точно устанавливали время, когда, можно предположить, Шоукросс отделился от всех прочих гостей. В них подчеркивалось, что Шоукросс – он же был писателем – часто предпринимал одинокие прогулки. Кроме этого, суд ничего больше не выяснил. Дело было закрыто, вердикт жюри присяжных гласил: смерть в результате несчастного случая.
Был ли этот приговор безоговорочно принят в уединении Винтеркомба? Возможно, кое-кого терзали сомнения. Но единственным, кто позволил себе высказать их вслух, был сэр Монтегю Штерн. Он выложил их на другой день после слушания в своей лондонской квартире. При сем присутствовала Мод, которая в первый раз нанесла ему визит.
– Итак, смерть в результате несчастного случая, – своим ровным голосом сказал Штерн. – Очень удобно. И все шито-крыто.
Мод, которая буквально разрывалась между тягой, которую она испытывала к этому человеку, и желанием рассмотреть его гостиную – до чего элегантная комната, полная великолепных вещей, такой контраст с самим ее хозяином, – не сразу поняла смысл произнесенной фразы. Когда до нее дошло, она издала легкий вскрик.
– Монтегю! Что вы имеете в виду? Не подлежало сомнению, что решение могло быть только таким. Все мы знали, что произошел несчастный случай.
– Все ли? – Штерн стоял у окна. Он рассматривал улицу.
– Но, конечно же. Цыгане…
– А я не убежден…
Что-то в его тоне заставило Мод приблизиться. Она сделала несколько шагов. Он взглянул на нее с вежливым холодным выражением: они могут позволить себе обсудить, как прошел прием за обедом, а не чью-то смерть. И снова у нее появилось ощущение, испытанное в Винтеркомбе: насколько этот человек сдержан, какая в нем скрыта властность. Она была и поражена его словами, но и возбуждена.