Окленд отправился в Лондон, полный горячей любви и обещаний: вечная любовь, верность до гроба. Однако этих настроений хватило не больше чем на три месяца. Его чувство к Дженне постепенно отступало, появились новые друзья, интеллектуальные состязания, открылись новые горизонты, новые книги. Когда он вернулся в Винтеркомб, уже безотчетно чувствуя вину перед ней, то обнаружил, что Дженна не изменилась, но стала неузнаваемой.
Он увидел, что она просто хорошенькая, в то время как он считал ее красавицей. Ее покрасневшие мозолистые ладони оскорбляли его благородные чувства. Ее произношение, неторопливая, как у всех уроженцев Уилтшира, речь, которую он обожал раньше, теперь раздражали. У Окленда в голове было полно новых идей, новых друзей, новых книг, но ничем из этого он не мог поделиться с Дженной. Он стыдился этой черты, разделившей их. Но стыд порождает чувство вины, а вина разрушает влечение. Окленд открыл для себя горькую истину – любовь, оказывается, не бессмертна, как он полагал раньше. И физическое влечение не вечно – оба эти чувства со временем могут потускнеть.
Дженна не проронила ни слова упрека. Она понимает, что все кончено, покорно с этим соглашаясь, отчего Окленду оставалось только поморщиться: что ж, так, возможно, будет лучше. Она со временем сможет примириться с их разрывом – нет, ему не в чем винить себя, конечно. Словом, никто не виноват. Но во взгляде Дженны Окленд увидел что-то такое, отчего ему стало глубоко стыдно. В этот миг он казался себе полным ничтожеством. И в то же время – он едва подавил вздох облегчения, когда с объяснениями было покончено.
Эго Фаррел, который стал его лучшим другом, сказал: «Окленд, ты просто мальчишка. Ты влюбился в свое представление об идеальной женщине, а не в Дженну». Он добавил, по своему обыкновению спокойно, что Окленду просто не следует заниматься самобичеванием, а извлечь пользу из опыта – в конце концов, эта связь помогла ему стать взрослым.
Окленду совет показался здравым, но все же какой-то осадок вины остался. Сейчас, на краю березовой рощи, у него снова мелькнула мысль: может быть, подобное взросление не прибавило что-то к его жизни, а лишь отняло?
Окленд вернулся обратно. Констанца закрыла блокнот и только пожала плечами на его рассерженный вид и сухой тон.
– Почему ты сказала это? – резко спросил он.
– О Дженне? Потому, что это правда. Ты когда-то любил ее. Вы встречались с ней здесь. Я даже видела, как ты ее однажды поцеловал – о, это было столько лет назад! Затем я увидела, как она плачет. А теперь, говорят, она должна выйти замуж за этого ужасного Джека Хеннеси… Тебе ведь уже было сказано – я собираю сведения, наблюдаю, делаю выводы.
– Ты маленькая шпионка. И всегда была такой! – сквозь зубы процедил Окленд, но Констанца лишь улыбнулась.
– Это правда. Буду и от этого избавляться. Пока что отмечу у себя в дневнике. Спасибо, Окленд. Но только не хнычь, не надо. Боишься, что я всем разболтаю? Не стану, ты же знаешь. Я держу все при себе.
– Чтоб ты провалилась! – Окленд уже было повернулся, чтобы уйти прочь, но Констанца схватила его за рукав.
– Не сердись. Хочешь – можешь поколотить меня. Ну же, посмотри мне в глаза. Видишь, я не желаю тебе зла. Ты спросил, в чем ты изменился, я тебе ответила, вот и все. Ты в самом деле изменился, причем к лучшему.
Окленд колебался. Констанца поднялась. Она стояла очень близко, подняв к нему лицо.
– К лучшему?
– Ну, конечно. Ты стал взрослее. Жестче. Мне это нравится. По правде, я иногда думаю, что ты мне нравишься больше остальных своих братьев. Впрочем, бесполезно тебе об этом говорить, ты все равно не поверишь. Помнишь, ты однажды назвал меня притворщицей? – Она замолчала, ожидая ответа. – Помнишь, Окленд?
Он, не говоря ни слова, посмотрел на нее. Лицо Констанцы, теперь уже серьезное, было по-прежнему обращено к нему. На виске застыла капелька пота, похожая на слезу. Окленд силился понять, что же кроется за этим лицом, за растрепанными непокорными волосами… Ему вдруг совершенно безотчетно подумалось: стоит ему чуть склонить голову, поцеловать эти губы, тогда бы он несомненно получил ответ на свой вопрос, притворщица она или нет, – вкус ее губ ответил бы.
Он резко обернулся, выпустил ее руку и быстро проговорил:
– Я возвращаюсь в дом.
– Я пойду с тобой. – Констанца подхватила его под руку.
Флосс прыгал у ее ног. Она болтала без умолку, не обращая внимания на то, что Окленд всю дорогу не проронил ни слова. Она вспомнила Фредди, его день рождения, пикник, подарок, который она купила, чем их будут угощать, будет ли Френсис фотографировать…