– Думаю, лосось будет лучше, Френсис, – беспечно ответила Констанца и устроилась поудобнее в тени березки.
Было очень жарко, земля дышала влажными испарениями, гладь озера застыла, словно зеркало. Фредди с аппетитом перепробовал все, что в Винтеркомбе обычно брали с собой на пикник: яйца, фаршированного лосося, заливного цыпленка, который от жары уже начал растекаться, попробовал малины и съел кусок яблочного пирога. Потом выпил по случаю своего дня рождения розового шампанского.
Приятное умиротворение разливалось по всему его телу. Фредди надвинул на глаза соломенную шляпу и привалился к пригретому бугорку.
Перед пикником Окленд переговорил с каждым из приглашенных, попросил в разговорах не касаться войны – эта тема сильно расстраивала Гвен. Может быть, все только и думали, что о войне, но договоренность сработала – никто о ней не обмолвился и словом. До Фредди сквозь полудрему долетали обрывки беседы: Дентон говорил о Шотландии и лососях, Гвен и Мод обсуждали фасоны платьев, Окленд и Джейн делились впечатлениями о книге, которую только что оба прочитали. Стини набрасывал зарисовки семейной группы, попутно комментируя то, что у него выходило. Фредди прикрыл глаза. Уголек в руках Стини царапал по бумаге, и Фредди вдруг показалось, что это слова, оброненные Констанцей, скребутся у него в голове, как мышь за печкой. Сама же Констанца – он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки – принялась за Джеймса Данбара.
Приятель Мальчика был для этого не самым податливым материалом, но Констанца не отступалась. Словно будущая пианистка за отработкой гамм, она охотно бралась тренировать свои чары, как не раз замечал Фредди, на самых толстокожих субъектах.
Несколько позже Мальчик, который тоже следил за происходящим, затеял игру: обстругав ветку, он кидал ее, а Флосс бросался за ней следом. У него, впрочем, не было ни выучки, ни послушания дрессированной собаки. Схватив ветку, он не приносил ее назад, а начинал трепать, играться, разгрызать в мелкие щепки.
Констанца вытянулась на траве и шлепнула Мальчика по руке:
– Френсис! Не делай этого! Я повторяла тебе тысячу раз. Он начинает жевать щепки, а потом его тошнит.
– Извини. – Мальчик, казалось, не обратил внимания на резкость замечания.
Констанца отвернулась и снова принялась за Данбара. Это уже стало похоже на подлинный допрос.
– Скажите, – она положила свою унизанную кольцами руку на ладонь Данбара, – а вы хороший солдат? А Мальчик? А как становятся хорошими солдатами?
Данбар только теребил свой монокль, он был озадачен – подобный вопрос явно не приходил ему самому в голову. Он бросил взгляд в сторону Гвен и, решив, что она не услышит, вознамерился ответить.
– Ну, по-моему, – он прокашлялся, – думаю, благодаря храбрости.
– Я так и знала, что вы это скажете! – Констанца игриво надулась. – А можно чуточку поточнее? Нам, женщинам, не понять мужской храбрости. Наша храбрость, знаете ли, совершенно иная. Так что же делает человека храбрецом – отсутствие страха? Или просто тупость?
Данбар, похоже, не понял подоплеки вопроса. Окленд же, услышав эту реплику, только ухмыльнулся. А Мальчик, заметив, что Констанца опять повернулась к нему спиной, снова бросил ветку собаке, на этот раз потолще.
– Нет, конечно же, не тупость, – продолжала Констанца и победоносно улыбнулась Данбару. – Сама не знаю, почему мне подвернулось это слово. Отсутствие воображения – вот что я имела в виду. Я всегда была уверена, что у величайших героев просто отсутствовало воображение. Они, наверное, не хотели задумываться о таких ужасных вещах, как боль, страдания и смерть. И потому они так сильны. Как по-вашему?
Фредди заметил, что, сказав «сильны», Констанца снова положила ладонь на руку Данбара. Он выглядел смущенным, трепал ремешок монокля, тяжело вздохнул, явно не принимая этот аргумент. Впрочем, догадался Фредди, вопрос адресован был вовсе не ему, а Окленду. Данбару же ничего не оставалось, как капитулировать перед напором Констанцы.
Фредди улыбнулся про себя – Данбар был для нее настоящим объектом насмешек. Констанца называла его не иначе, как «этот оловянный солдатик». Фредди заметил также, как Мальчик швырнул еще одну палку, за которой тут же метнулся Флосс. И снова прикрыл глаза. Его понемногу клонило в сон. Теперь только обрывки фраз прорывались сквозь дремоту. «С чем наибольшая возня, – его отец объяснял кому-то раздраженно, – так это устроить им подходящее место для нереста. Ты можешь из кожи вон лезть, а что делает твой лосось? Он просто поднимается в речку Данбара, вот и все…» «Я почти убеждена, Гвен, что мне больше по душе модели мистера Уорта. На прошлой неделе я видела у них в ателье просто потрясающий ансамбль. Думаю, Монтегю тоже одобрит этот выбор…» «…Я совершенно убеждена, что женщины – слабый пол, и никогда в этом не сомневалась, – это уже голос Констанцы, которая была уверена совершенно в обратном, – любого мужчину они воспринимают как своего отца, поэтому он просто обязан стать покровителем…» «…А все из-за того, что этот лосось – препротивное создание по самой своей натуре, все хочет делать наоборот. Иногда я даже говорю себе: пропади он пропадом, этот лосось, лучше начну разводить форель…»