Прохожие оглядывались на них, и в этих взглядах отражалась вся возможная гамма человеческих чувств от восторженного обалдения типа: "Жан, смотри, какая женщина! " до смутного неодобрения и зависти… это последнее относилось, разумеется, к женщинам. Эни тайком сделала голографическую запись, чтобы на досуге рассмотреть повнимательнее как они с Альфонсом – смешно, но именно такое имя носил этот аристократический жигало – …да, так вот, она хотела повнимательнее разглядеть, как они смотрятся рядом. При всем том, что он был довольно высок – много выше самой Эни, он казался как-то вот… недостаточно крупным, что ли. До сих пор Эни считала эталоном мужской красоты Рекса Азерски. Но здесь была совершенно, принципиально иная красота, которая – вполне возможно – в любом другом мире, кроме Земли, показалась бы чрезмерно изнеженной, а потому не вполне уместной. Однако на Земле у нее так и не нашлось времени заняться голограммой, да и потом она так и не удосужилась этого сделать. То ли потому, что пропала актуальность, то ли аристократическая фанаберия земных "альфонсов и шлюшек" настолько задела ее за живое, что Эни захотелось поскорее не то чтобы забыть, но трансформировать в своей памяти это, в каком-то смысле, не слишком удачное приключение.
– …где же Вы, все-таки, остановились, дезире, и надолго ли Вы приехали? – продолжал настаивать виконт. К этому времени Эни уже самым твердым образом усвоила, что этот термин – "дезире" – вообще не имеет никакого отношения к столь престижному в ее мире "глянцу". Что между понятиями "дезире" и "секси" такая же разница, как между комильфо и гламур. "Дезире" теперь льстило ей … но и напрягало, надо сознаться, невольно вызывая стремление соответствовать. Но вот как это нужно было делать, она не знала.
– Я совсем не хочу потерять Вас из вида, – настаивал виконт. – Женщины забывчивы, особенно красивые и приехавшие ненадолго. Я намерен каждое утро торчать перед входом в Ваш отель. Соляным столпом. Как жена Лота, слышали такую легенду? Я мечтаю стать Вашим капризом, пусть и мимолетным.
– Речь идет не столько об отдыхе, у меня на Земле кое-какие дела, – напропалую рисовалась и интересничала Эни. – Сколько мне тут торчать, это покрыто мраком неизвестности даже для меня самой. И я остановилась вовсе не в отеле, а в поместье.
– В Поместье? На Земле? – виконта, как с удовлетворением отметила Эни, явно проняло, у него даже взгляд остекленел.
– Ну, да, – с шиком говорила Эни, вид стараясь иметь предельно "а что тут такого?", – у моего, как бы это сказать… э-э… интимного друга на Земле есть поместье, и он был счастлив оказать мне услугу.
Если виконт при этих словах и обратился в соляной столп, то всего лишь своей внешней оболочкой. Внутри его сотрясали чувства такой силы, что защитная эмоциональная броня, закрывающая внутренний мир человека от посторонних вторжений, оказалась не то чтобы совершенно разрушена, но взрыхлена и разодрана к чертям, а потому смята ее, Эни, собственным эмоциональным вторжением. Впервые в жизни она – как ей казалось – просто у-слы-ша-ла чужую, пусть даже и чудовищно эмоциональную, но все-таки именно мысль: Кем же надо быть в имперской иерархии, чтобы обладать поместьем на Земле? Земляне здесь поместий не имеют!
Впрочем, держался виконт неплохо, контакт с его эмосферой Эни потеряла практически мгновенно.
– Какое поместье? Где? – не без вкрадчивости спросил он.
– На полуострове Кром. Лайвадиа. Может быть, слышали?
Вот тут виконта чуть окончательно не хватил удар. Он молча открывал и закрывал рот, глаза имея белые и абсолютно бессмысленные. Когда он на этот раз пришел в себя, единственная реакция, на которую он оказался способен, так это только покачать головой и выдавить из себя хриплое "да-а-а…"
Эни окинула его своим фирменным насмешливым, чуть злым взглядом.
– И что же должно означать это ваше "да-а-а", сударь мой? – весело осведомилась она. Виконт молчал.
– Сэ-эр! Эта самая чья-то там жена, которая остолбенела, она когда-нибудь пришла в себя? Я имею в виду, долго ли ее мужу пришлось этого дожидаться?