— Нет, закончим мы на том, что от тебя лично зависит, будут ли нас уважать или ненавидеть.
— Да мне наплевать, что обо мне подумают.
— А вот мне — нет. Потому я сначала думаю, а потом уже говорю. И тебе советую делать то же самое.
Дверь в комнату Шона была открыта. Анна подошла к ней и остановилась. Шон, одетый в широкие джинсы и футболку, спал, свесив ноги с кровати и раскинув руки по подушке. Точно так же, как и в детстве. «Да он и сейчас еще ребенок», — подумала Анна, и по щекам ее потекли слезы. Шон открыл глаза, увидел стоящую в дверях мать и, чуть вздрогнув, медленно повернулся на бок. Анна хорошо понимала его ощущения. Так всегда бывает во время пробуждения, перехода из одного мира в другой — из мира сладких грез в мир мрачной реальности. Шон закрыл лицо ладонями, немного полежал так, затем поднялся и сел на кровати, упершись в спинку и поджав ноги. Положив руки на колени, он опустил на них голову. Сердце Анны заныло. Молча она подошла к нему, обняла, прижала к себе, начала покачивать его. И вдруг Шон разрыдался, тоже совсем как ребенок. Она сидела и молчала, тихо покачивая его, а он плакал — горько, навзрыд. Что Анна могла сказать ему сейчас? Чем утешить? Тем, что та, которую он любил, молодая цветущая девушка, находится сейчас на небесах, среди ангелов, где нет ни радости, ни печали и откуда нет возврата?
— Я люблю тебя, — еле слышно прошептала Анна и погладила его по мокрым волосам. — Поплачь, дорогой, так будет легче.
Анна не знала, сколько они просидели так. Постепенно рыдания Шона начали стихать, он чуть успокоился.
— Не понимаю, я просто не понимаю, почему именно она… Почему не кто-нибудь другой? Ведь она была такая… — Он запнулся и снова заплакал. Анна крепче прижала Шона к себе. Она продолжала гладить его волосы, пока он снова не заснул. Тогда она положила его голову на подушку, прошла из комнаты на кухню и там, опустившись на стул, не в силах больше сдерживаться, дала волю слезам.
Старинные часы в баре Данаэра пробили полночь, но никто из посетителей уходить не собирался. Сюда пришли все, кто был на похоронах или в доме Марты Лоусон, на поминках по Кэти.
— Решил облегчиться? — усмехнулся Рэй, глядя, как Джо поднимается со стула.
— Сейчас вернусь, — ответил он. Только в этот миг, оказавшись без опоры, Джо понял, что пьян. Ничего удивительного, он с самого утра почти ничего не ел, если не считать четырех таблеток болеутоляющего и двух молочных коктейлей с вишневым вареньем. При таком дневном рационе три кружки крепкого темного пива и две рюмки виски кого угодно заставят шататься.
Джо вышел на улицу и направился к туалету. Кабинка с дверью была занята, пришлось ему войти в другую. Пока он, покачиваясь, расстегивал «молнию», из соседней кабинки послышался чей-то голос:
— Не торопись, приятель, я сейчас выхожу.
Джо насторожился.
— Не стоит беспокоиться, — ответил он, стараясь говорить бодрым веселым голосом, как он обычно это делал, когда не знал, чего ждать от незнакомца. — Меня вполне устраивает и здесь.
— Да ладно, подожди секунду. Хоть на теплом круге посидишь. Считай, специально для тебя нагрел.
Раздался тихий смешок, Джо тоже хмыкнул из вежливости. Дверь соседней кабинки открылась, из нее вышел мужчина и в ту же секунду растворился в темноте. Джо прислушался, вокруг все было тихо, лишь слабо поскрипывала на петлях дверца кабинки. Джо зашел в нее, закрыл дверь, расстегнул пиджак и сразу услышал тот же голос:
— Как я вижу, несладко тебе тут живется, да?
Джо попытался угадать, откуда идет голос. Казалось, что кто-то стоит совсем рядом, возможно, сзади, за стенкой, и говорит, прижавшись к ней лицом. Джо замер, немного подождал, но ничего больше не услышал — ни шелеста раздвигаемых веток, ни шороха шагов. Джо продолжал стоять не двигаясь.
— Ладно, приятель, всего тебе самого лучшего, — произнес тот же самый голос.
В это время в баре из развешанных по его углам динамиков сначала раздался писк и скрежет микрофона, а затем голос подвыпившего Эда Данаэра:
— Джентльмен, владелец автомобиля марки «лохань» с регистрационным номером девяносто два АБ сто шестьдесят пять семьдесят три, выйдите и уберите его к чертовой бабушке с дороги, а то приличные люди выехать из-за вас со стоянки не могут.
— Да убери ты свой микрофон, я и без него тебя хорошо слышу! — прокричал Рэй.
— Заткнись, пьянчуга, и иди выполняй что приказано, — сказал Эд и рассмеялся.
Рэй поднялся и пошел к дверям, на ходу вытаскивая из кармана брюк ключи от машины.
— Слушай, крутая у тебя прическа, — произнес Рэй, подходя к фургону, возле которого стоял, переминаясь с ноги на ногу, какой-то высокий молодой мужчина. Волосы по бокам головы у него были острижены, и только посередине проходил гребень, состоящий из острых конусов, длина которых постепенно увеличивалась ото лба к затылку.